Слишком поздно (ЛП) - Боуэн Сарина - Страница 9

Какой сюрприз — двадцать пятая комната оказалась сырой маленькой пещеркой, в которой пахнет травкой.

Но я так измотан, что все равно проспал десять часов и проснулся в восемь утра под одеялом со «Звездными войнами», которое я достал из шкафа для белья на втором этаже дома, где прошло мое детство. Дешевые пружины скрипят, когда я свешиваю ноги с кровати и сажусь.

Подумать только, я остановился на роскошном курорте, который каким-то образом стоит восемьдесят два миллиона долларов.

Восемьдесят. Два. Это до смешного большая цена. Вчера вечером я ужинал с папой и Мелоди и пытался одновременно осмыслить эту цену и вникнуть в суть разговора.

А потом я пришел сюда и заснул, думая об этом.

Что-то здесь не сходится. Отель просто недостаточно большой, чтобы стоить так дорого. И мы владеем только землей. Сама гора и лыжные трассы сданы в аренду на девяносто девять лет штатом Колорадо.

Сегодня мне придется разобраться с этим. Но сначала приму душ.

Я встаю и иду по ледяному полу в самую грязную в мире ванную за восемьдесят два миллиона долларов.

Мой брат Уэстон долго молчит после того, как я рассказываю ему о том, что узнал. Он не в восторге от меня, но я настоял на том, чтобы мы поговорили.

И теперь либо прервалась связь, либо я оглушил его.

— Не мог бы ты повторить? — говорит брат в потрескивающую телефонную трубку. — Потому что, клянусь, мне показалось, что ты только что сказал «восемьдесят миллионов долларов».

— Я так и сказал. На самом деле, я сказал восемьдесят два.

Он ругается.

— И ты действительно там? В Колорадо?

— Да, чувак. Я сейчас смотрю на вершину. Лыжный патруль проводит тренировочное занятие.

— Это должно быть лучший лыжный патруль на Земле, чтобы заслужить такие деньжищи.

— Именно. — Я стою, прижав телефон к уху, в походных ботинках на снегу и гадаю, где сейчас Уэстон. Он служит в армии, и его местонахождение иногда является государственной тайной. Поэтому я научился не спрашивать.

Конечно, все парни Мэдиган умеют хранить секреты друг друга. После смерти моей матери мы все замкнулись в себе, набрались мужества и стали действовать так, как умели. Для меня это означало учиться только на отлично в школе, а затем с головой окунуться в мир венчурного капитала с высокими ставками.

Для Уэстона — научиться управлять опасными машинами и стрелять.

А для нашего младшего брата Крю это означало прыжки с трамплинов в любом известном парке развлечений. Он — суперзвезда экстремальных видов спорта. По крайней мере, судя по последним репортажам по телевизору.

— Мне нужно идти, — говорит Уэстон. — Это все?

— В принципе, ты ясно дал понять, что тебе плевать на это место, — говорю я. — Но я подумал, что тебе нужно знать, что происходит.

— Да, это… круто.

— Присоединяйся ко мне, если хочешь еще раз увидеть курорт до того, как его продадут. Новая жена папы печет отличное печенье.

— Ты же знаешь, что я этого не сделаю.

— А мог бы. — Я пинаю снег носком ботинка. — Сделка не состоится еще несколько недель. И я пробуду здесь на несколько дней дольше, чем планировал.

— Это не моя проблема, — ворчит брат. — И не твоя. Ты можешь ехать домой, если хочешь. Пусть продает. Какая разница?

Я смотрю на горную вершину на фоне голубого неба и вдыхаю аромат сосны и древесного дыма.

— Эта сделка кажется мне бессмысленной. Я чего-то не понимаю. Оценка недвижимости плюс стоимость франшизы… Тут можно получить двадцать или тридцать миллионов долларов. Так откуда взялись восемьдесят два? Если только отель не стоит на алмазном руднике.

Уэстон фыркает.

— И что? Пусть забирают. Мне все равно.

А я хочу понять. Просто я так устроен. Мне ненавистна мысль о том, что кто-то пользуется нами только потому, что мне лень в этом разбираться.

Хотя, честно говоря, иногда мне правда лень.

— Ты себя там похоронишь, — добавляет Уэстон.

— Ты это уже говорил. — Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на курорт, россыпь кондоминиумов на холме за ним и подъемники. — Но место выглядит здорово. Тут есть новый четырехместный кресельный подъемник — с подогревом сидений.

— О, теперь мы обслуживаем слабаков?

— Видимо, так. Тут еще есть новый спа-центр, где втирают в тело ароматические масла и делают массаж ног.

— Но новых квартир здесь нет, верно? Или домов под сдачу? Это бы объяснило высокую цену, — замечает мой брат.

— Нет, конечно, нет. — «Мэдиган Маунтин» достиг предела своих возможностей в 1990-х. Мои родители столкнулись с рядом препятствий, включая саму дорогу, когда решили расширить отель и курорт. — Но все выглядит идеально. Эй, Уэстон? Ты помнишь Аву?

— А? Ты имеешь в виду Аву, которая отвечает на звонки, когда я звоню папе? Или ты имеешь в виду свою девушку из колледжа?

Что ж, это интересно.

— А что, если я скажу тебе, что это один и тот же человек?

— Подожди, правда?

— Правда, — ворчу я.

— И ты не знал об этом?

— Понятия не имел. Вчера я был в шоке, когда зашел в папин кабинет. Она правда отвечает на звонки? Мои звонки каждый раз перенаправляются на голосовую почту.

Мой брат разражается смехом.

— Господи, Рид. Я уже много лет здороваюсь с Авой. Милая девушка. Я и не знал, что это твоя Ава. Как такое могло произойти?

— Я не знаю. Я был слишком удивлен, чтобы спросить ее.

— Тебе лучше это выяснить. Это очень похоже на поведение одержимых баб.

Он смеется, а я нет. Ава не сталкер. И Уэстон понятия не имеет, что между нами произошло. Двум молодым людям было непросто справиться с этим, и я показал себя не с лучшей стороны.

— Эй, Уэстон, ты что-нибудь слышал о Крю? Он не ответил на мое сообщение. Я мило побеседовал с его автоответчиком, но не думаю, что он его слушает. — Наш младший брат никогда не звонит папе. Или нам, если мы его не заставим.

— Не-а, — говорит Уэстон. — Мы давно не виделись. Мне пора бежать.

Конечно, ему пора. Он бы ни за что не стал разговаривать со мной по телефону дольше пяти минут.

— Хорошо. Я дам тебе знать, если найду алмазный рудник.

— Само собой.

— Увидимся позже, — говорю я. Это наше стандартное прощание. Но на самом деле мы никогда не видимся позже.

Черт, я задумался. Наверное, пора выпить кофе.

Я выхожу через заднюю дверь домика, потому что она ближе всего к офисам. Но вместо того, чтобы направиться в кабинет отца, я поворачиваю в другую сторону и захожу в столовую для сотрудников. Там каждое утро подают кофе и выпечку. Я часто завтракал здесь во время лыжного сезона, особенно когда мама уезжала на ратраке куда-нибудь на гору, чтобы подготовить ее к спуску.

Ей нравилась эта работа. Она любила смотреть, как солнце встает над Южным склоном, с термосом, полным чая, и в больших уродливых рабочих перчатках.

Так познакомились мои родители: она работала грумером на другой горнолыжной трассе, чтобы оплачивать счета, пока занималась творчеством. Но мой дедушка переманил ее к себе.

«Он платил мне всего на пятьдесят центов в час больше, — говорила она. — К тому же у него был сын. Я была дешевой подружкой».

Мой отец женился на ней в течение года, и я родился через десять месяцев после их свадьбы.

Боже, я часто слышал эту историю. Если вы искали в словаре словосочетание «счастливая пара», то, возможно, видели фотографию моих родителей.

А потом, когда я учился в старших классах, у моей матери диагностировали болезнь Крейтцфельдта — Якоба. Это что-то вроде человеческой версии коровьего бешенства, и неврологу потребовались месяцы, чтобы понять, что с ней не так. Никто даже не знает, как она заразилась.

«За всю свою жизнь я не встречал ни одного подобного случая, — сказал врач. — Это слишком редкое заболевание».

Но не настолько, чтобы разрушить нашу семью. Мы беспомощно наблюдали за тем, как мама перестала ходить и говорить. Казалось, что ее состояние ухудшалось с невероятной скоростью, и в то же время казалось, что это длится вечно. Так тяжело смотреть, как страдает тот, кого ты любишь. Наверное, я никогда с этим не смирюсь.