Бандиты в мировой истории - Хобсбаум Эрик - Страница 2

По мнению английского историка Э. Хобсбаума, – одного из ведущих исследователей данного явления и, кажется, автора термина «социальный бандитизм», – «социальные разбойники» руководствовались сложной и взрывоопасной смесью мотивов – от самого обычного грабительского инстинкта до полубескорыстного желания отомстить угнетателям, экспроприировав их собственность [4]. Хобсбаум считал, что классический социальный разбой, – это проявление крестьянского социального протеста, но, при этом, протеста слабого и не революционного: «Это выступление не против того, что крестьяне бедны и угнетены, а против того, что они порой слишком бедны и угнетены. От героев-разбойников не ждут, что они создадут мир равенства. Они могут лишь восстановить справедливость и доказать, что иногда угнетение может осуществляться в противоположном направлении» [5, с. 289].

Бандитизму вообще и социальному бандитизму как его части посвящена фундаментальная монография Э. Хобсбаума «Бандиты», – своеобразный итог его исследований по данной теме [6]. В ней автор касается таких составных частей проблемы как социально-психологический портрет разбойника, отношение разбойников и власти, бандиты и революция, традиция социального бандитизма в XX в., женщины и бандитизм и т. д. «Практически с фатальной неизбежностью, – говорится в аннотации книги, – такие герои обнаруживаются на всех континентах и во всех уголках мира, в определенных исторических условиях». В конце книги содержится пространный, хотя и не исчерпывающий обзор литературы о социальном бандитизме по странам и регионам [6, с. 208–216]. Однако это замечательное исследование не лишено недостатков, на что неоднократно указывали некоторые зарубежные и российские исследователи. Из наиболее важных из них следует отметить, что автор не всегда разделяет бандитизм социальный и уголовный; он распространяет социальный бандитизм на проявления социально-политической партизанской борьбы в ряде регионов мира в XX в., в то время как это – явление уже иного порядка; довольно искусственно и произвольно выстраивает типологию / классификацию проявлений социального бандитизма: благородные разбойники, гайдуки, мстители (в то время как на практике эти типы вполне уживались в одном явлении и даже в одном человеке, и являются всего лишь синонимами в зависимости от региона и исторического периода).

Советские историки применительно к истории России периода феодализма и к истории феодального общества вообще в некоторых работах, посвященных другим проблемам, в той или иной мере касались данного явления попутно [7; 8; 9; 10; 11; 12; 13; 14], рассматривая социальный разбой как одну из форм классовой борьбы. (Напомним, что классовую борьбу, объективно существующую на протяжении всей истории классового общества, открыли выдающиеся французские буржуазные историки эпохи Реставрации (1815–1830 гг.) Огюстен Тьерри и Франсуа Гизо.)Критикуя одно из первых направлений советской историографии – «школу М. Н. Покровского», один из авторитетнейших исследователей истории феодализма Борис Фёдорович Поршнев по вопросу о формах классовой борьбы при феодализме, в частности, справедливо укорял эту школу во внимании «исключительно только к крупным крестьянским революционным бурям, к драматическим крестьянским войнам», и в полном пренебрежении «к менее эффектным, повседневным, будничным формам крестьянской борьбы, хотя они в реальном ходе истории играли очень большую роль» [11, с 270–271]. Резюмируя развернутую критику такого подхода, Б. Ф. Поршнев писал: «Подчас думают, что вопрос о классовой борьбе в феодальном обществе сводится к вопросу о крестьянских восстаниях». Но такой подход, по мнению Поршнева, обедняет всю проблему классового сопротивления, классовой борьбы крестьянства при феодализме [11, с. 271].

К одной из таких будничных, хотя и относительно ярких форм классовой борьбы как при феодализме, так и в переходный период от феодализма к капитализму Б. Ф. Поршнев относил т. н. «социальный разбой», который существовал под разными названиями – от направленной против богачей «татьбы» и бандитизма (в итальянском первоначальном значении этого слова) – до так называемого феномена «благородных разбойников». Конечно, эта форма борьбы была органично связана с другими формами, в том числе с восстаниями. По мнению Б. Ф. Поршнева, социальный разбой, – эта «своеобразная промежуточная форма, игравшая иногда заметную роль в истории», – занимал свое место между такой сравнительно низшей формой классовой борьбы как крестьянские побеги и уходы и такой высшей формой как восстание. «Крестьянские лесные отряды, шайки, «разбой», «бандитизм» – явления, приобретавшие подчас огромный размах и постоянство, характеризовавшие подчас внутреннюю политическую атмосферу целых стран и периодов, например, Италии XVI–XVII вв.» [11, с. 356–357]. При этом Поршнев считал, что «по существу своему крестьянский «разбой» все же ближе к уходам, чем к восстаниям» [11, с. 286]. Вполне соглашаясь с данной позицией, уточним лишь, что в некоторых определенных случаях именно отряды «социальных разбойников» становились ядром разраставшихся массовых антифеодальных восстаний.

Для постсоветских работ историков СНГ характерен поиск новых подходов и инструментов. Так, на Украине в постсоветский период исследование истории опришков ведется с новых, более критичных и глубоких научных позиций [15]. Современный российский историк А. В. Рыбакова предлагает рассматривать явление социального бандитизма под углом социальной антропологии [16], и такой подход представляется вполне продуктивным, но при условии, если он не исключает другие.

Социальный разбой, как и разбой вообще, существовал с незапамятных времен. Наиболее известный уважаемому читателю «благородный разбойник» Робин Гуд был далеко не первым таковым в истории. На рубеже VI и III вв. до н. э. существовала община разбойников – бывших рабов на острове Хиос во главе с авторитетным предводителем – неким Дримаком [17, с 56–57]. Предводителем шайки разбойников – беглых рабов начинал свое восхождение к историческому бессмертию великий Спартак. Во времена Римской империи эта форма сопротивления получила дальнейшее распространение, и о некоторых «справедливых разбойниках» уже тогда ходили легенды. Так, в начале III в. Булла Феликс, набрав беглых рабов и крестьян, грабил богатых и помогал бедным. После его пленения, когда префект претория спросил его, как он стал предводителем разбойников, Булла ответил встречным вопросом: «А как ты стал префектом претория?» [18, с. 633]. В VI–VII вв. в Византии (особенно в ее восточных провинциях – Сирии, Палестине, Египте) широкий размах приобретают действия отрядов latrines («разбойников»), ядром которых были беглые колоны [19, с. 230].

В Европе о заметном распространении разбоя вообще и социального разбоя в том числе уже в раннем Средневековье (VI–X вв.) свидетельствуют законы, акты, постановления властей. Известны многочисленные упоминания в каролингских капитуляриях VIII–IX вв. о всевозможных злоумышленниках, разбойниках, убийцах, преступниках, расхитителях, грабителях, поджигателях и т. д. В капитулярии Людовика Немецкого (850 г.) идёт речь «о злонамеренных людях, которые сговариваются между собой и переходят из одного графства в другое», совершая нападения и грабежи в селениях, на дорогах, в лесах. В капитулярии от 853 г. говорится об участниках союзов, называющихся на немецком языке «heriszuph», которые вторгаются в иммунитетные территории, совершая поджоги, убийства и ограбления домов. Здесь же предусмотрены наказания для свободных и колонов, уклоняющихся от поимки преступников. [20, с. 472].

О наличии значительного числа бездомных и неимущих людей, стоящих вне закона и представляющих собой резерв для вооруженных банд, имеются указания в Салической правде. Законы короля Уэссекса Инэ (конец VII в.) группу разбойников до семи человек называют «ворами»; от семи до 35 человек – «шайкой»; свыше этого «войском». В эдикте Ротари говорится об организованных убийствах лиц, находившихся на королевской службе. В Лангобардском королевстве морганизация нападения на судью группой в четыре человека и более квалифицировалась как мятеж. «Правда Ярославичей» назначала повышенные штрафы за коллективные грабежи с участием 10–18 человек [20, с. 471–472; 21, с. 600].