Когда-нибудь, возможно - Нвабинели Онии - Страница 8

Ма уронила руки.

– Победил, Натаниэль? Это, по-твоему, победа? – Ее акцент становился заметнее, когда она была раздражена или расстроена.

Испортить Нейту настроение было невозможно. Он отмахнулся от Ма и продемонстрировал нам свои разбитые, сочащиеся кровью костяшки, словно то были его личные трофеи.

– Я победил, – заявил он тоном, не допускающим возражений.

Вернувшись домой, папа увел Нейта в гостиную, где провел с ним долгую беседу, из которой мы с Глорией, как ни напрягали слух, не смогли разобрать ни словечка. После напряженного семейного ужина – все пялились на вконец затекший глаз Нейта – родители отправили нас спать, желая наедине посовещаться о том, сколь многого не знают о собственных детях, а Нейт прокрался к нам в комнату и, скрестив ноги, уселся на пол.

– Ну и? – осведомилась Глория.

– Ну и ничего. Никаких наказаний, – весело отчитался Нейт. И улыбнулся во весь рот, увидев наши недоуменные лица. – Я серьезно. Папа спросил, что теперь будет с пацанами, которых я побил.

– И что же будет с теми мелкими говнюками? – уточнила я.

Услышав от меня грубое словечко, Нейт хихикнул.

– Ничего. Они позвали меня завтра попинать с ними мяч, а Кристиан пригласил меня в гости в субботу.

Глория встала, отряхнула пижамные штаны и чмокнула Нейта в макушку.

– Они расисты, Нейт. Не дружи с ними. Патриархат жив-здоров и процветает. Ты избил пацана, а он позвал тебя мяч попинать. Если бы такое случилось в нашей школе, те сучки написали бы на нас жалобу директору и наболтали бы всем, что мы беременны.

– Патри… патриар… – Нейт был озадачен.

– Она имеет в виду, что ты победил. – Я улыбнулась братишке, и он просиял.

Эта новая версия Нейта подтолкнула приятелей соперничать за его внимание, и брат больше не нуждался в том, чтобы я сидела рядом и держала его за руку, пока он засыпает. Но он этого не забыл. Наша связь окрепла, благодаря чему годы спустя Нейт объявился у меня на пороге перед тем, как «зависнуть с самой клевой девчонкой в школе». Глория к тому моменту уже успела нагрузить его наставлениями: не акцентируй внимание на ее внешности, но сделай комплимент тому, как оригинально она мыслит; не прикасайся к ней без ее словесного позволения, – и от меня Нейт хотел лишь совета, что надеть (кеды или кроссовки), и узнать, что я думаю насчет того, нравится ли он ей по-настоящему. Короче, спросить о реально важном.

– Расслабься, Джуниор, – сказала я ему. – Возможно, она не догадается, что ты задрот.

Он обнял меня, одновременно вывернув мне руку, после чего ушел, хлопнув входной дверью.

Чуть позже Нейт приводит ко мне в спальню Би. Я списываю ее явление на побочный эффект таблеток и смотрю сквозь Би добрую минуту, а потом закрываю глаза и отворачиваюсь. Нейт недовольно цокает.

– Ева.

Я вновь перекатываюсь на другой бок – подруга все еще здесь, наблюдает за мной исполненными печали глазами.

– Би?

– Ты что, не сказал ей, что я заеду? – спрашивает она у Нейта.

– Сама попробуй скажи ей что-нибудь, – бурчит он в ответ.

Нейт уходит на работу, а Би сбрасывает кроссовки «Пума» и забирается ко мне в постель. Кладет мою голову себе на колени и говорит, что после случившегося у меня есть полное право чувствовать себя сломленной, разбитой. Нет ничего утешительнее слов, которые произносит ваша лучшая подруга, когда вам по-настоящему хреново, когда грудь стягивает так, что кажется, будто легкие расширяются сделать вдох, только рассудив, точно ли он нужен. Поглощенная тоской по Кью, я и не догадывалась, как мне не хватало Би.

Би убаюкивает меня, и, расслабившись, я засыпаю, все так же лежа у нее на коленях. Когда я просыпаюсь, она сидит у окна, затягивается сигаретой, хотя собиралась бросить курить еще несколько месяцев назад.

– Эта фигня тебя прикончит, – говорю я.

– Всем нам однажды на тот свет, – бездумно парирует Би, но, осекшись, тушит сигарету в чашке из-под кофе, которую держит. Перебравшись обратно на кровать, она склоняет голову набок. – Господи, детка, как паршиво ты выглядишь. – Ее голос проникнут нежностью.

Я хочу признаться Би, как иногда посреди ночи выбираюсь из кровати и спускаюсь в гостиную, открываю ноутбук и перечитываю электронные письма от Кью. Хочу честно рассказать, что чаще всего открываю то, которое он прислал мне накануне нашей свадьбы – в нем он просит: «Обещай, что не пожалеешь», – и что иногда чувство вины проявляется осязаемым комком в горле; я от него задыхаюсь. Это я вынудила Кью пожалеть – пожалеть, что он выбрал меня. И как бы я его ни любила, моей любви оказалось недостаточно, и он ушел.

Но я молчу. Это совсем не то, чего людям хочется услышать от скорбящей.

В ответ на мое безмолвие Би поджимает губы и, подтянув к себе миниатюрные ступни и разглядывая педикюр, меняет тему. Она загорелая и красивая – сердцеедка с волосами чернильно-черного цвета.

– Прости, что я так долго добиралась сюда, детка. Когда до меня наконец дошли сообщения от Гло, я еле-еле поменяла билет. А потом все рейсы задержали на несколько дней. «Неблагоприятные погодные условия». Чтобы добраться сюда побыстрее, мне пришлось лететь из Буэнос-Айреса через Стамбул. Я прилетела вчера вечером и сразу же поехала к тебе. – У Би джетлаг, она измотана, но она здесь. И не жалуется. – Скажи, чем помочь?

– Мне нужен кто-то, кому так же тоскливо, как мне.

– Я тут слышала, что есть один такой человек, но ты на ее звонки не отвечаешь.

Она имеет в виду Аспен, но я пока не готова ступать на этот шаткий, не вызывающий положительных эмоций мост.

– Это тебе Глория рассказала?

– Ну да. Ты же с телефоном не дружишь.

Я больше не способна улыбаться, но если бы могла, то улыбнулась бы прямо сейчас.

– Я не хочу с ней разговаривать.

– С Глорией?

– С Аспидом. – Такое прозвище Би дала Аспен после того, как имела несчастье познакомиться с ней вживую.

– А с кем ты хочешь разговаривать? – спрашивает Би.

Я поворачиваю голову так, чтобы видеть ее.

– С моей лучшей подругой.

– Я с тобой.

Я вновь смотрю в потолок.

– А его больше нет.

Би не успевает ответить – в комнату стучится и заходит Ма. Она быстро обнимает Би, они переглядываются.

– Как поживаешь, Белинда? – Ма ни за что не назовет ее «Би». Я как-то спросила почему, и Ма сказала: «Она что – машина?» И тема закрылась.

– Поживаю прекрасно, спасибо, тетушка, – отвечает Би, вся такая вежливая и улыбчивая. Нет сомнений, что каких-то двадцать часов назад она накуривалась черт-те где, голая по пояс, но ради моей матери Би надевает маску благопристойности.

– Замечательно выглядишь, – отмечает Ма. – Может, ты сумеешь уговорить Еву хоть что-нибудь съесть. Я плантанов нажарила.

– Не надо так, Ма. Не втягивай Би в свою священную войну за калории, – ною я.

– Тебе нужно поесть. Скажи ей, что она должна поесть.

– Тебе нужно поесть, детка, – говорит Би.

– Иуда.

Ма гладит меня по голове.

– Тебе нужно что-то съесть перед тем, как пить лекарства. – Она произносит это так, будто мне предстоит проглотить таблетку-другую антибиотика амоксициллина, прописанного от ангины, а не успокоительные, которые я пью, чтобы не думать о мучительных реалиях своей жизни.

Я с трудом принимаю сидячее положение, а Би взбивает подушки за моей спиной. Ма приносит еду, и они с Би садятся по обе стороны от меня: Ма – с тарелкой в руках, Би – со стаканом воды. Кормят как ребенка, и я умудряюсь съесть восемь полных ложек риса с плантанами, затем объявляю, что сыта, и, к счастью, мне в ладонь кладут таблетки.

– Ты же никуда не уйдешь? – начав клевать носом, бормочу я Би.

– Нет, не уйдет, – отвечает за нее Ма. – Белинда, спускайся в кухню, выпьем чаю.

Я снова проваливаюсь в сон, падаю с обрыва в обволакивающее временное забытье. Прежде чем уснуть, я спрашиваю Би: «Тебя печалит, что он умер?», но отключаюсь, не успев услышать ее ответ.

5

Еще до смерти Квентина в худших моих снах с его участием он одумывался, осознавал себя полубогом в сравнении со мной, жалкой смертной, и бросал меня ради кого-то более достойного. Типа Бейонсе. Или Афродиты. Что, конечно, тупо, стереотипно и вообще полная фигня, потому что – барабанная дробь – это я завидная партия, и я по-прежнему здесь, а он уже мертв.