Когда-нибудь, возможно - Нвабинели Онии - Страница 15

Приезжает папа – без громких приветствий, что-то напевая себе под нос, он заходит в комнату, и целую секунду я не в аду, папа здесь, заглянул ко мне после работы.

– Еви-Ннади, – обращается он ко мне, но предложение не заканчивается. Нет смысла спрашивать, как у меня дела; все понятно по моему виду. Папа садится на другой конец дивана, поднимает мои ноги, поправляет сползшие гольфы. А потом говорит: – Я знаю, что тебе тяжело. Но потихоньку будет становиться все легче. Ànyi nò ebe à[33], слышишь? Мы всегда будем рядом.

Все, что я так люблю в папе – его сдержанность, уравновешенность, несгибаемый оптимизм, – все находит воплощение в этом простом жесте и этих словах. Он нейрохирург и посвятил свою жизнь приведению в порядок чужих голов. Однако прекрасно понимает, что не стоит и пытаться навести порядок в моей.

8

Список жалоб на Аспен, будь я достаточно мелочна, дабы таковой составить, занял бы столько листов, что можно было бы обклеить все стены в ее особняке. Нетерпимость к ней завелась у меня в душе вовсе не по воле случая, как какой-нибудь бездомный щеночек, на которого натыкаешься и внезапно решаешь оставить себе. Аспен намеренно провоцировала во мне раздражение и четко дала понять: ее вполне устраивает роль хозяйки Обители Ненависти.

Познакомилась я с ней через год после того, как мы с Кью стали «Евой и Квентином». Благодаря Гуглу я уже довольно много знала об Аспен Боуз-Морроу и не слишком переживала о грядущем личном знакомстве. Итак, она происходила из старого рода толстосумов Боузов, числилась женой Малкольма Морроу (тоже толстосума) и, подобно большинству жен богачей, занималась в основном благотворительными аукционами, практически собственноручно спасая африканских сирот от голода или еще чего-то.

Гугл также сообщал: у отца Кью за время супружества случились две некрасивые интрижки; пока пресса клевала останки некогда респектабельного брака, Аспен поддерживала мужа. Я прочла об аварии – Малкольм погиб, когда Кью было двенадцать лет, – и у меня просто челюсть отвисла от сплетен о том, что вина, возможно, лежала на Аспен, которая напополам с Кью унаследовала все состояние мужа.

А еще я узнала, что у Кью нет ни малейшего желания вдаваться в эту достойную шоу Джерри Спрингера тему.

– Это был худший период в моей жизни, и матери пришлось очень плохо, поэтому мы о нем не вспоминаем, – рассказал он мне. Кью, успешно улизнувший из оков среды, в которой его растили, к тому времени еще не освоил навык не подавлять тяжкие воспоминания.

Такого ответа мне вполне хватило. Судя по рассказам, Аспен отнюдь не бедствовала после кончины мужа и, похоже, без усилий вжилась в роль великомученицы. До того самого момента она проявляла ноль заинтересованности в знакомстве со мной, отчего я предполагала, что она относится к сорту свекровей, которые вращаются на дальней орбите и показываются, только когда есть особый повод. Даже смешно, насколько я ошиблась. Почти смешно.

Как-то раз она без предупреждения заявилась в квартиру Кью – исключительно по милости божьей мы в тот момент оказались одеты и занимались чем-то отличным от складывания зверя о двух спинах. Шинкуя зеленый лук для жареной лапши с овощами, мы увидели в окно, как Аспен выбралась из «мерседеса», к которому прилагался шофер, и вошла в дом. Я никогда не видела Квентина столь шокированным.

Он, заикаясь, приветствовал мать, а ее взгляд уперся в меня.

– Ты постоянно чем-то занят, поэтому я решила сама тебя навестить. Вот это тебя занимает?

Это. Меня назвали «это».

Кью уговорил ее встретиться с нами через пару часов за чаем в отеле «Лэндмарк»[34]. Я надела темно-синюю юбку до колена, уложила косички в пучок и стерла с губ алую помаду. Кью окинул меня взглядом и вздохнул.

– Тебе не обязательно ради моей матери превращаться в Джеки О[35].

– Ты свою мать вообще видел? – только и сумела сказать я в ответ.

В отеле Аспен подставила сыну щеки для поцелуев. Волосы оттенка «пепельный блонд» были аккуратно стянуты на затылке, а в мочках изящно поблескивали внушительного размера бриллианты.

– Мам, – произнес Кью, – чудесно выглядишь. Это Ева, моя невеста.

Аспен просияла, когда губы сына коснулись ее щек.

– Это все новая диета, на которую меня Алана посадила. Столько зелени – удивительно, что я сама еще корни в землю не пустила. – Она ворковала. Ворковала с сыном двадцати одного года от роду. Но, повернувшись ко мне, немедленно сменила тон. – Здравствуй, Ева. Садись.

Знакомство с родителями всегда отягощено волнением и нервной мыслью «понравлюсь ли я им», из-за чего даже интеллигентные люди с хорошо подвешенным языком превращаются в лепечущих интровертов. Я, интроверт по жизни, ожидала чего-то подобного. Я принарядилась (в юбку) и в ответ надеялась получить хотя бы тень уважительного обращения. Которое – номинально – получила. Аспен не грубила мне в открытую (это началось позже). Она задавала мне вопросы («Чем занимаются твои родители, дорогая? Врачи! Как мило!») и ни разу не сказала напрямую: «Ты настолько ниже статусом, чем партия, которую заслуживает мой сын, что я скорее обезображу себе лицо осколками вот этого блюдца, чем приму тебя», но от нее исходило негодование; оно тихо бурлило под крышкой всех ее слов, адресованных мне. Через некоторое время Аспен отвернулась и принялась болтать исключительно с Кью, и, хотя меня это в каком-то смысле устраивало – я даже облегчение испытала, другую часть моего существа, воспитанного родителями, приравнивающими дурные манеры к некрофилии и атеизму, охватило негодование, и я еле сдерживалась, чтобы не опрокинуть на будущую свекровь чай по пятьдесят пять фунтов с носа и сэндвичи. Изредка она поглядывала на меня, демонстрируя свое величие, превосходство. Я же невольно представляла, как обливаю ей ноги аккумуляторной серной кислотой. Она ни разу не заговорила о помолвке.

В какой-то момент я извинилась и вышла в туалет, а когда вернулась, Аспен спросила: «Ты нашла уборную, милая? Тебя так долго не было, я уже подумала, что кто-то принял тебя за обслугу и затащил на кухню или еще куда! В таком-то наряде немудрено». Я проглотила вертевшийся на языке вопрос, не принимал ли ее кто-то за Сатану; вернувшись в квартиру Кью, мы поругались из-за того, что он в тот момент смолчал.

– Она ничего такого не имела в виду, – возразил Кью, когда я обратила его внимание на очевидный факт.

– Правда, что ли? Она, небось, по нюансам расовых вопросов с толпой своих чернокожих подружек советуется? – Я выдернула шпильки из пучка, и косички рассыпались по плечам. – А что тогда, по-твоему, она имела в виду?

Он раскрыл было рот, но потом захлопнул.

– Господи, Кью, одолжи у нее кредитку и купи себе толковый словарь.

Опять-таки, мы не то чтобы не замечали слона в посудной лавке наших отношений. Периодически я, набравшись терпения, пыталась объяснить Кью, что жизнь чернокожей женщины подразумевает либо беспрестанное хождение по очень тонкому льду, либо ярлык «злюки» или «агрессивной бабы» даже в подобных ситуациях, в которых и злость, и агрессия оправданны. Жизнь с Кью подразумевала необходимость постоянно мириться с тем, что ему не понять до конца мои проблемы, как бы он ни старался; подавлять импульс сбежать или закричать, когда на лице у Кью отражался вопрос, озвучить который ему не хватало смелости – или глупости: «Неужели это и правда расизм?»

В последующие несколько месяцев Кью еще трижды пытался нас свести, и каждая встреча проходила в заведении, выбранном Аспен. На каждой из них я являла собой живое воплощение патоки. Аспен же использовала любую возможность меня поддеть – и отнюдь не исподволь («Какая интересная куртка, Ева. Где, говоришь, ты ее нашла?»), и я возвращалась домой изнуренная, потратив все силы на то, чтобы не осведомиться, осталась ли у нее в лице хоть одна не залитая ботоксом живая мышца.