Реквием - Элиассон Гирдир - Страница 6

Я где-то читал, что у китов, судя по всему, ай-кью выше, чем у людей. По-моему, это вполне вероятно: обогнать по той части нас немудрено, ведь мы такие невежды! А поговорить с китом было бы полезно, например о музыке. Я несомненно вынес бы из такого разговора больше, чем он. Особенно мне хотелось бы побеседовать с гренландским китом — мне почему-то кажется, что с ним у меня лучше всего установится контакт, но доказать это не могу, просто ощущаю.

Полные пакеты оттягивают руки, на них красуется четкая надпись «Щебенмаг». Когда я поднимаюсь на горку и вижу дом, мне уже невмоготу их тащить. Утес высится за домом, словно его особый дух-хранитель. Меня наполняет смутное ощущение покоя и незыблемости, которого я уже давно не испытывал — годами, чтобы не сказать десятилетиями. И все же я понимаю, что это ненадолго.

У калитки на минуту опускаю пакеты и окидываю взглядом фьорд. Голубая горная цепь на севере вздымается до небес, и горы зубчаты, словно бородка огромного ключа от замка вечности. У моря цвет примерно такой же, как у гор. Я вижу один корабль для китового сафари, он летит на всех парах далеко на восток, оставляя пенный след. А прямо над этим следом еще один такой же — от реактивного самолета, мчащегося в неизвестные мне части света.

Войдя в дом, звоню Анне, а потом вынимаю продукты из пакетов и раскладываю в холодильнике. Мой звонок разбудил жену, она немногословна, а я пытаюсь поделиться с ней кое-чем из того, что мне недавно пришло в голову, потом снова спрашиваю, не собирается ли она приехать. Она отвечает, что подумает, но сейчас у нее дел невпроворот. Я знаю, что к ней проявляет повышенное внимание ее начальник — и явно не только как к сотруднику, но предпочитаю промолчать.

После телефонного разговора мне удается заполнить холодильник покупками только наполовину. Кажется, в него может влезть бесконечно много. Он распахнут настежь; это все равно что кормить ненасытного белого кита, разинувшего гигантскую пасть. Холодильник выпущен в Швеции, марка — «Исмаэль».

Хотя…

И поскольку у меня самого имя такое, какое есть, у меня возникает какое-то неприятное ощущение, когда я осознаю, насколько велико сходство этого агрегата с китовой пастью — не считая, конечно, разницы в температурах внутри. Я ведь говорил? Меня зовут Йоунас[9].

Я на пару дней отлучался в столицу — летал на самолете, а сейчас вернулся. В том, чтобы ненадолго заглянуть домой, ничего страшного не было, и все же на первых порах мы с Анной были как будто немного чужие друг другу — странное чувство. Мы уже двадцать лет женаты, но, когда я вошел в наш дом, у меня возникло ощущение, что мы едва знакомы. Подозреваю, супругам известно это чувство, даже если они прожили вместе так долго — или, может, как раз именно поэтому.

Пока я оставался в городе, звонил Андрьес. Он сообщил, что ему, скорее всего, потребуется дача в конце августа или начале сентября. Я согласился, а потом, поправившись, сказал, что, конечно, все в его воле.

— Обо мне кто-нибудь спрашивал? — поинтересовался он.

— Не помню, — ответил я. Мне и самому непонятно, почему я ответил именно так, разве что мной руководило подсознательное стремление не давать ему поводов занимать дом. Между прочим, его собственный.

— Ну хорошо, — произнес он и вскоре завершил звонок. Он был не очень разговорчив, совсем как его племянница — моя жена.

Я съездил в рекламное агентство и немного пообщался с начальником. Тот заявил, что хотел бы вновь видеть меня на работе «в ежедневном режиме», как он выразился. Я оставил эту реплику без внимания, зато пообещал прилежно выполнять все, что мне задают дистанционно. Он посчитал, что этого будет достаточно — во всяком случае, пока что.

Мне стало легче, когда самолет стрелой несся на восток. Конечно, я был один, возможно, даже одинок, зато наедине с собой, и, если учесть, какой стала моя жизнь сейчас, этого мне вполне хватало. И даже моя обычная фобия полетов меня не тревожила. Весь тот час, который занимал полет, я черкал в записной книжке так, словно от этого зависела моя жизнь, и даже не смотрел в окно на пейзажи под нами. А между тем небо было безоблачное, и «ледников белоснежных вершины»[10] в отличной форме, — как неустанно твердил нам пилот.

Когда я переступил порог дачи Андрьеса, меня охватило удивительное ощущение: будто я вернулся домой, хотя на самом деле приехал из дома. Я вошел в кухню и радостно посмотрел на алые стулья — они как будто все это время ждали меня, и исцарапанная столешница тоже. Ей словно не терпелось снова ощутить прикосновение записной книжки. Ни в одной кухне мне не было так уютно с тех пор, как я в детстве ездил в деревню и сидел на титане возле дровяной печки и смотрел, как бабушка в своем платье в цветочек над чем-нибудь хлопочет. Именно тогда я начал слышать мелодии, стал превращать окружающие звуки во что-то иное. Но в то время я еще не умел записывать ноты, и ничего из мелодий, которые сочинил в ту пору (одна из них родилась от свиста в топке), не удержалось в памяти, за исключением одной. Это была мини-мелодия, как у Сати (о котором я тогда, конечно, и слыхом не слыхивал), а возникла она, когда я смотрел, как бабушка, встав посреди кухни, сбивает масло. По каким-то причинам я запомнил эту мелодию. У бабушки с дедушкой все хозяйство было на старинный лад, и она сама делала для своей семьи и масло, и скир. Мне порой давали покрутить ручку сепаратора или даже взять маслобойку и выпить с крышки пахту. Эту маслобойку смастерил дедушка. Она была неказиста, но крепка и, как говорила бабушка, не протекала, как многие маслобойки в старину. Эту мини-мелодию я занес в компьютер и переложил для фортепиано и ксилофона. Не хочу хвастаться, но вышло и впрямь неплохо: без конца повторяющийся мотив в разных вариациях. Название у нее простое: «Кухонные звуки». Каждый раз, когда я проигрываю ее на компьютере (что бывает весьма редко), я так и вижу, как эта пожилая женщина кружит по кухне в своем узорчатом платье — точно бабочка-адмирал с перебитым крылом. Других мест для самореализации, кроме кухни, у моей бабушки не было, но она частично компенсировала это тем, что разбила цветник прямо под кухонным окном. Ей бы понравились эти алые стулья: она обожала яркие цвета и выбирала себе платья в соответствующем стиле.

Я открываю шкаф в гостиной и вынимаю оттуда бутылку виски, которую там держит Андрьес: он разрешил мне пить алкогольные напитки сколько угодно — мол, потом сам пополнит запасы. К счастью для него, выпивоха из меня никудышный, но вдруг мне захотелось виски. Я наливаю в один из хрустальных бокалов, стоящих возле бутылок. Это виски благородного сорта. «Лагавулин» шестнадцатилетней выдержки. Правда, весь его изысканный букет пролетает мимо меня, я не разбираюсь ни в виски, ни в другом спиртном. Но все же чувствую: напиток качественный. И легкий привкус дымка мне нравится.

Когда горлышко бутылки со звоном ударяется о бокал, пока я наливаю, у меня в голове начинается какой-то процесс. Я выуживаю мою извечную записную книжку из кармана и кладу ее, раскрытую, на стол, рядом с ручкой, и на миг задумываюсь, попивая этот янтарный напиток. Первый бокал идет легко, и я наливаю второй и ощущаю в себе небольшую перемену. Ноты стали изливаться на бумагу быстрее. Правда, это может означать, что завтра они еще быстрее будут зачеркнуты — буквально полностью вымараны.

За окном полная тишина, лишь кулик-сорока на заднем дворе ненадолго подает голос. А затем умолкает, как подстреленный.

В понедельник утром, когда я снова захожу в магазинчик, обладательница зебрового платья по-прежнему там — только уже переоделась в черные брюки и синюю муслиновую блузку.

— Хозяин еще не думает возвращаться из отпуска? — спрашиваю я, просто чтобы не молчать, пока выкладываю свои покупки на покрытый рубцами прилавок, который, как мне говорили, стоит тут еще со времен датского владычества[11].