Реквием - Элиассон Гирдир - Страница 4

В то время, когда в гостиной звучит музыка, звонит Анна. Отвечаю ей, стоя у окна и глядя на задний двор и вздымающийся над ним утес. В ходе телефонного разговора я убавляю громкость. У жены дела в целом идут неплохо. Я рассказываю ей, что здесь все только и знают, что интересоваться Андрьесом, а она смеется в ответ: мол, понятно. Сообщает, что у нее на работе дел много. Говорит, что завтра вечером немного отдохнет, сходит куда-нибудь с подругами. Я поддерживаю ее: она заслужила отдых. «Вот и я так считаю», — произносит она немного извиняющимся тоном, будто нуждаясь в подтверждении.

Закончив разговор, я снова увеличиваю громкость и слушаю Скарлатти, продолжая смотреть во двор. Утес словно медленно остывает после дневного тепла, темнеет, встречая наступающую ночь, хотя все еще довольно светло. Во мне как будто что-то размягчается — что-то застывшее, и снова начинает течь горячая лава.

— Анна, — тихо произношу я одними губами, почти прижав их к стеклу, словно шепчу утесу.

Когда я сажусь в машину и выезжаю из поселка вглубь фьорда, сверкает солнце. Я собираюсь недалеко: всего лишь к оконечности фьорда, где светлый песок подходит для того, чтоб гулять и собирать камешки. В глубине долины возвышается треугольная гора, гораздо выше пирамиды Хеопса (хотя по форме ничуть ей не уступает) — и, если уж на то пошло, гораздо старше.

Судя по одометру, моя машина уже давно нуждается в смазке, но у меня все никак руки до этого не доходили, да и попросту было лень. Машины никогда не стояли для меня на первом месте по важности, они нужны лишь для того, чтобы доехать из пункта А в пункт В, изредка — даже до С, но дальше по алфавиту я ездить не собираюсь и вообще об этом особо не думаю.

Недолго проехав берегом в сторону оконечности фьорда, я вижу по правую руку табличку с названием поселка, а от нее дорога идет к воде, туда, где на самом взморье стоит красный дом, а возле виднеется свежескошенный луг. По ряду причин я знаю, кто там живет. Это художник, который был довольно известным, но потом «переобулся», бросил писать картины и перебрался сюда, чтобы заняться выращиванием экологичных овощей — моркови. За эти три года — или сколько там прошло с тех пор, как он перестал марать холсты краской, — ему удалось прочно занять свою нишу среди экофермеров, и сейчас за его домом тянется длинная-предлинная теплица. Конечно, в мире искусства морковки, которыми туда приманивают художников, гораздо менее конкретны и осязаемы, так что я не осуждаю нашего героя за то, какую судьбу он для себя выбрал — хотя, пожалуй, ее можно назвать чуть более легкой. В прошлом году я прочитал в газетах интервью с этим художником о том, как ему здесь живется: но его словам, все просто замечательно, а самое главное — не приходится больше мыкаться по выставочным залам; теплица, мол, даст им сто очков вперед, и ничто не сравнится со зрелищем сочно-зеленых грядок в преддверии сбора урожая. А еще он добавил, что урожай, который ему приносили картины, всегда был скудным, даром что сам он был, что называется, «знаменитостью».

Проезжая мимо, я на миг задумываюсь, не заглянуть ли мне к художнику на обратном пути, хотя знаю его только из газет. По зрелом размышлении решаю, что это был бы дурной тон. Ведь и ему неизвестно, что я тайный композитор, пишущий в стол. А еще помнится, я видел его картины на какой-то совместной выставке лет десять назад. Честно говоря, они мне не понравились, так что, наверное, он правильно решил сменить род деятельности. Морковка полезная, и все такое… И если он передумает и вновь начнет рисовать, то запросто может использовать свою теплицу в качестве мастерской. Там на полу много места, а света хоть отбавляй.

Я еду дальше, проезжаю по узкому мосту через речку в горной теснине, вода в ней темно-синяя, здесь должно водиться много рыбы, и я не могу удержаться и на мгновение выглядываю из бокового окошка, хотя уже давно не рыбачу. На мосту табличка с названием реки: Глубокий Ручей. Тут, бесспорно, глубоко, а вот вторая часть названия звучит как преуменьшение. Я бы назвал это не ручьем, а настоящей рекой.

В другу меня в голове нежданно-негаданно возникает строка мелодии, я нашариваю в кармане записную книжку, кладу рядом с собой на переднее сиденье, пытаюсь записать несколько нот, пока рулю одной рукой и поглядываю на дорогу. Конечно, такой поступок безответственен — ничуть не лучше, чем строчить эсэмэски за рулем или даже водить в пьяном виде. Но в свое оправдание могу сказать, что это дорога в сельской глуши, скорость у меня маленькая, а фрагменту, который войдет в музыкальное произведение (пусть и посредственное), нельзя дать пропасть — вот как выглядит вся эта ситуация, если смотреть с моей колокольни, точнее, водительского сиденья. А для других это все совершенно не важно, ведь мое произведение, по всей вероятности, так и не будет сыграно.

Как бы то ни было, ноты попадают на страницу скорописью. Надеюсь, сегодня вечером я смогу их как следует разобрать. А машина, несмотря ни на что, с дороги не съехала. Когда добираюсь до песков и выхожу, я начинаю жалеть, что не взял с собой соломенную шляпу, которую оставил в доме Андрьес. Необычайно жарко; солнце что есть мочи светит мне на голову. Я чувствую себя почти как Ван Гог в Арле. Дойдя до приливной полосы, разуваюсь и шагаю по песку босой. Я уже много десятков лет не ходил по улице босиком, и от этого у меня такое ощущение, что я молодею — по крайней мере, на то короткое время, пока длится эта прогулка. В песке разные камни, много яшмы, которая всегда казалась мне самой магической. Когда я наконец допишу это произведение, «Напев камня», то непременно отдельную часть посвящу яшме. Посреди мелодии будет удар по одному такому камню молотком каменщика — их продают в строительном магазине, стоят они немерено, но раскрывают сердце камня гораздо лучше других молотков — если, конечно, ты хочешь добраться до его сердца. Правда, лично мне не требуется разбивать камни, чтобы заглянуть в их сердцевину, но музыкальное произведение — это другое дело. Я без колебаний обрушу молоток на тот камень, которому не посчастливится быть выбранным для этой цели. Может, я посвящу свое произведение Йоуну Лейвсу[7] — почему бы и нет. А камень найду на берегу. Может, как раз на этом самом.

Я уже начал поиски.

Если б у меня был ребенок, я гулял бы с ним именно по этому взморью, но его нет. У нас — у меня с Анной — ребенок был или… Не хочу сейчас об этом. Не хочу говорить об этом вообще. Но все же мне хочется…

Единственный камешек, который я подобрал на песке, — маленькая красная яшма. И она лежит на кухонном столе, а цвет у нее почти как у стоящих рядом стульев.

Идет дождь. Я завариваю кофе. Никогда не пью его столько, как при дожде: мне словно нужен мощный противовес всей этой чистой воде. Я уже давно решил, что будет написано на моей могиле. Хочу себе на надгробный камень (гранит) вот такую надпись: «ВКУСНО / ДО ПОСЛЕДНЕЙ / КАПЛИ». Это, конечно, рекламный слоган. С упаковки кофе. Даже в посмертии все зависит от того, как мы жили. На моих похоронах впервые прозвучит музыка моего собственного сочинения. А пока я жив, попридержу ее для себя. За все эти годы я так и не показывал никому, что пишу, или не позволил послушать. Даже Анне ничего слушать не даю. Хотя и неясно, захочет ли она. Мы об этом не разговариваем. А еще инструмент у меня только один (да и тот остался в столице) — клавесин из дома моего детства. Он не очень удобный, тем более что играю я так себе, поэтому не стал бы никого приглашать на прослушивание на этом старом агрегате — но Гурджиев точно бы согласился, ведь он однажды играл сутки напролет на расхлябанном инструменте, который ему кто-то отдал.

Попивая кофе на кухне, слушаю шум воды в водосточном желобе за окном. Этот желоб поет, он поет! Дождь радует его больше, чем кого бы то ни было на свете. Во время дождя он как рыба в воде. Я тянусь за своей молескиновой книжкой и набрасываю на странице этот глухой, но искренний напев, доносящийся из-за двойного стекла. Рябина за окном кухни понурила лиственную голову: она не разделяет радости водосточного желоба.