Реквием - Элиассон Гирдир - Страница 1

Гирдир Элиассон

РЕКВИЕМ

A

Я приехал в этот дом, чтобы писать музыку. Не поймите меня неправильно, я не профессиональный композитор, просто мне нравится записывать мелодии на бумаге. С тех самых пор, как я лет в восемь — девять выучился писать ноты, я набрасывал на листе созвучия, которые приходили ко мне из воздуха. А разве они не из головы приходят? — спросит кто-нибудь; но ответить на этот вопрос мне было бы непросто. Гораздо чаще мне кажется, что эти короткие мелодии, которые я «сочиняю», приходят откуда-то извне. Строго говоря, в таком случае их автор не я, но меня это устраивает. На авторские права я особо не претендую. Но с самого моего пробуждения эти музыкальные строки нет-нет да и приходят ко мне среди дневных хлопот, и я стараюсь поймать их в воздухе и успеть зафиксировать в записной книжке, которую всегда ношу с собой. Не уверен, что нотные каракули в моей записной книжке способен разобрать кто-нибудь, кроме меня, да и мне самому со временем это становится все труднее.

Дом — старое дачное строение на окраине поселка. Дача принадлежит дяде моей жены, и он иногда пускает меня пожить там. Жена со мной не поехала: ее удерживает работа в столице. Я планировал пробыть здесь три месяца, но теперь не уверен. Похоже, мне слышится здесь меньше созвучий в воздухе, чем я рассчитывал. Разумеется, я слышу пение птиц, но оно защищено авторскими правами, и пусть Мессиан[2] неоднократно нарушал их, не стану так поступать. Его музыку мне всегда было сложно слушать: по-моему, она краденая. Хотя о своих авторских правах я не очень пекусь, у меня есть определенные понятия на этот счет, когда речь заходит об авторском праве других — и птицы не исключение. Я неоднократно спорил об этом с друзьями, которые также интересуются музыкой и обожают Мессиана. Моя точка зрения кажется им глупой, однако я твердо стою на своем.

В этом доме все старомодное, из другой эпохи. Стулья старые, диван старый, телевизор старый, а также кухонный стол, стулья вокруг него — и кофейник самого что ни на есть старинного фасона: такой, который ставят на плиту, а внутрь кладут мешочек. Давно я не заваривал кофе таким способом! И пока я жду, когда на плите засвистит чайник, на ум мне приходит строчка мелодии. Я извлекаю записную книжку из нагрудного кармана рубашки и быстро черкаю, но в этот миг чайник издает свист. Что-то из этого посвиста тотчас проникает в мои записи, но авторские права чайника меня не беспокоят. Он ведь не живой, и материальных интересов у него нет. «Серенада для фортепиано и чайника» — полушутя надписываю я над этими несколькими нотами, а в конце ставлю вопросительный знак. Затем кладу записную книжку на кухонный стол. И тут спохватываюсь: а как же вода? Она же живая? Я, помнится, где-то прочитал, что однажды сказал Кьярваль[3], когда пришел в гости к друзьям, а они как раз кипятили воду для кофе. Чайник засвистел, а художник спросил: «Вы знаете, отчего чайник издает такой громкий звук?» Хозяева не знали. «Потому что воде больно, когда ее кипятят», — ответил художник. А еще наша поэтесса написала: «Живая вода»[4]. После небольшого раздумья я решил, что насчет воды загнул, — и оставил строки как есть. «Серенада для фортепиано и чайника». Сложно сказать, когда я засяду за это произведение и допишу его. Я заполняю записные книжки одну за другой, но мало что довожу до конца. А еще я не знаю никого, кто мог бы исполнить мои произведения. Знакомых музыкантов у меня нет. Есть парочка друзей — любителей, интересующихся музыкой, и всё. Ни в какие музыкальные тусовки я не вхож. Гармонии выучился сам, дома, учебные заведения для этого не посещал. Записывать ноты меня научила мама. В юности она училась играть на фортепиано, и у нее неплохо получалось, правда в моем детстве у нас дома пианино не было. Единственным музыкальным инструментом был старый клавесин, уже порядком обветшавший, который мой отец купил у знакомого. Мама иногда садилась за него и играла — как мне казалось, весьма хорошо. И все же меня удивляло, что папе не нравилось, что она на нем играет. Ведь он же сам его купил! Зачем же тогда он это сделал? Сам он к нему не притрагивался, да и слуха как такового у него, почитай, не было. Может, именно поэтому ему и не нравилась мамина игра: в эти минуты он чувствовал, что она на своем поле, вне его досягаемости, и это его мучило, хотя он сам же купил этот инструмент в порыве какой-то щедрости. Возможно, чем-то проштрафился тогда — не знаю… Но обычно такие порывы у него быстро заканчивались. И когда они угасали, моей маме приходилось несладко, а заодно порой доставалось и мне.

Поселок стоит на узком мысу, между домами возвышаются скальные уступы, подобно окаменевшим ночным троллям, а сам поселок кольцом окружили горы, на которые я смотрю из окна кухни, пока пью утренний кофе. Записная книжка лежит на столе рядом с чашкой. Стоило мне утром открыть глаза, как до меня донеслись с улицы звуки, различить которые я не успел: они тотчас слились с мелодией, возникшей у меня в голове, и сейчас я записывал ее в книжку. Со мной никогда не происходило так, чтобы ко мне за целый день не пришло ни одной мелодии, а уж за больший срок — тем более. Не знаю, что мне делать, если их дальше не будет. Впрочем, легко сказать. Мне не нужно зарабатывать себе на хлеб (какое жуткое словосочетание!) сочинением музыки, в моем творчестве нет тревожного нетерпения — поскорее бы закончить! Для меня это что-то такое, что я просто-напросто делаю, — как, например, вдыхать и выдыхать. Источник доходов у меня весьма прозаичный. Я работаю в рекламном агентстве — правда, в некотором роде на фрилансе, сочиняю тексты для рекламы кофе, мыла, телевизоров, машин или всего, чего душе угодно или неугодно. Этой работой я не горжусь, но без нее не смог бы поддерживать жизнь, ни внешнюю, ни внутреннюю. Подозреваю, что моя жена Анна считает рекламное дело не слишком достойным, хотя прямо об этом никогда не говорит. Однако покупает вещи, в рекламу которых я внес свою лепту. И, вероятно, приобретала что-нибудь после того, как услышала мои тексты. Не исключено. И я утешаюсь тем, что покориться такому жребию, как работа в сфере рекламы, приходилось многим деятелям искусства, хотя я себя к таковым не причисляю. Американский писатель Шервуд Андерсон посвятил работе в этой отрасли не один десяток лет, а когда заявил, что ушел оттуда, достигнув среднего возраста, выяснилось, что это неправда: параллельно с работой над своими книгами он продолжал тайком сочинять рекламные тексты — так сказать, за кулисами. А я свои тексты пишу не за кулисами, а за гонорары — и это большая разница.

Я все еще гадаю, что за звук разбудил меня и вызвал у меня в голове мелодию. Точно не ветер — ведь сейчас полный штиль. Мне рассказывали, в этих местах погода всегда чудесная. Дача, как я уже сказал, старого образца, без всяких изысков и красивостей, но опрятная и удобная. Единственное, что в доме может считаться нарядным, — кухонные стулья: они ярко-алого цвета. А все остальное здесь приглушенных оттенков, сам дом землисто-зеленый и почти сливается с довольно-таки запущенным садом. Когда Андрьес, дядя моей жены, строил эту дачу, она стояла в отдалении от поселка, но сейчас тот разросся, и дача оказалась в составе верхней улицы на горе. Застройка никого не щадит!

Записывая ноты в книжку, я на миг задумываюсь, не слишком ли одно место в моей мелодии напоминает какую-то часть «Песен без слов» Мендельсона, — но отгоняю эту мысль. Даже если так, ну и что? Я часто слушаю это произведение, особенно в исполнении Даниэля Баренбойма, обыкновенно по вечерам перед сном, так что вполне естественно, что кое-что из него просочилось в мое сознание днем. В таком случае я просто назову это «отсылкой». По словам Мендельсона, обычно люди жалуются, что музыка настолько многогранна, что вечно оставляет их в сомнениях, о чем она, зато слова, напротив, понятны всем, а все как раз наоборот. Мне хочется с ним согласиться, хотя мое мнение, очевидно, ровно ничего не значит.