Укушенная (ЛП) - Грей Джордан Стефани - Страница 21

Только не оборотни. Только не двор.

Селеста.

Син сказал, что некоторые волки остались и дрались на пляже. Но другие ушли. Другие убежали. Это означает, что один из них должен быть виновником. Та девушка… Эви… Она могла убить Селесту. Другой укусил меня и разрушил мою жизнь. Оба были волками с красными глазами. Осознание этого должно было заставить меня плакать и содрогаться, но я улыбаюсь.

Если ими руководит Син, значит, они принадлежат к этому двору. Вероятно, знатные люди, как и сказала королева. Рано или поздно я их увижу. Я собираюсь выяснить это.

Я провожу по созвездиям и металлическим нитям гобелена своим единственным оставшимся когтем, когда солнце снова садится. В моей комнате нет свечей. Ничто не рассеивает тьму, которая, кажется, царит в замке. Поэтому я просто неподвижно лежу на ковре.

Если бы Селеста была сейчас здесь, она бы закатила глаза и велела мне вставать. Чтобы получить максимум удовольствия от предстоящего приключения. Неделю назад мы готовились к контрольным по математике и пытались запомнить периодическую таблицу элементов, а теперь я в волшебном замке, у меня есть собственная комната, и мне предстоит какой-то обряд, о котором я ничего не знаю. На секунду это звучит очаровательно. Будто сказка сбежала со страниц своей книги и осыпала меня волшебной пыльцой. Но это не волшебство. Это кошмар.

Я касаюсь пальцем оставшегося когтя. Он острый, как битое стекло, прочный, как алмаз, и мгновенно режет мне кожу. Я и есть кошмар.

— О боже. Скажи мне, что ты хотя бы приняла ванну! — Моя дверь распахнута настежь, и комнату заливает свет факелов из коридора. Я щурюсь от него, прижимая руку к глазам, пока они привыкают. Молодая женщина — возможно, всего на два-три года старше меня — с ирландским акцентом, густым, как сметана, врывается внутрь и поспешно захлопывает дверь ногой. — Вставай. Вставай!

Она откидывает уголок гобелена, принюхивается и морщится.

— Значит, ты не мылась. О боже, о боже, о боже, — непокорные медные кудри обрамляют её веснушчатое личико, а карие глаза оглядывают меня с головы до ног. — Это нехорошо. Совсем нехорошо. Фауна! Наполни ванну!

Я сажусь хотя бы для того, чтобы помешать ей дёргать за мой гобелен, и наблюдаю, как вторая женщина, вдвое крупнее и старше первой, несёт плетёную корзинку, наполненную пузырящимися настойками. А также… она проносит её мимо нас к противоположной стене, где висит огромная картина с океанским пейзажем. Нажимая на каждый уголок позолоченной рамы, женщина — Фауна — заставляет картину… двигаться.

Ох, боже мой.

Я задерживаю дыхание, когда бирюзовые океанские волны громко и драматично расступаются, открывая тайный проход внутри. Вот чёрт. Из новой темноты вырывается поток ароматов, все они цветочные, свежие и чистые. Входит Фауна, которая, казалось бы, исчезает в темноте, прежде чем пламя вспыхивает с новой силой, и углубление озаряется оранжевым заревом заката.

— Ну вот, Уна, — говорит Фауна, выходя без корзины и вытирая руки о пыльный фартук, повязанный вокруг её пышной талии. — А теперь займись этим, пока лорд Дюброу не решил, что нам нужно больше руководства в искусстве работы горничной.

Уходя, Фауна с такой силой захлопывает за собой входную дверь, что стены дрожат. Женщина с медными волосами поворачивается ко мне.

— Я Уна, если ты не заметила. А теперь тебе нужно пойти в ванную и отмыться как никогда в жизни, или мы все будем очень сожалеть, понятно?

— Н-нет. Не совсем, — заикаюсь я, слишком смущённая, чтобы делать что-то ещё, кроме как пялиться на позолоченную раму, которая стала чем-то вроде входа.

Уна, решительно нахмурившись, следит за моим взглядом. Она поправляет свои кудри, с придыханием сдувая их, прежде чем направиться к новой двери.

— Это ванная, девочка. Ты не ударилась головой?

— Но это же…

— Волшебство? — заканчивает она за меня. — Оставшаяся магия фейри превосходит даже наши возможности. Каждый дюйм этого места усеян скрытыми нишами и нераскрытыми уголками. Из-за этого мыть просто невыносимо. Но мыть я должна! Особенно тебя. Ты грязная, и от тебя несёт смертью, — она подходит ко мне и рывком поднимает на ноги. Она толкает меня вперёд, обхватив руками за спину, и проталкивает сквозь картину в сверкающую перламутром ванную.

Я разворачиваюсь и с открытым ртом смотрю на высокий мозаичный потолок, продолжая прижимать гобелен к своему телу. В нетронутом мраморе отражается свет факелов, посреди пола стоит огромная ванна, в которой плещется розовая вода. Окна, обрамлённые морскими ракушками, выходят на… на лес.

Как такое возможно? Как вообще всё это возможно?

Я делаю неуверенный шаг, ноги у меня всё ещё тонкие и хрупкие, и Уна использует это движение, чтобы неделикатно запихнуть меня в ванну. Я приземляюсь с громким всплеском, и сладкая, как сахарная вата, вода попадает мне в рот. Отплёвываясь, я немедленно выныриваю на поверхность, а за мной следует испорченный гобелен. Она с хмурым видом вытаскивает его из ванны.

— У нас есть двадцать минут, чтобы выкупать тебя, вытереть и одеть, — говорит Уна. — Это никак не относится к тому птичьему гнезду, которое ты называешь причёской. Так что либо вымойся, либо сделай одолжение и вырви своё сердце, чтобы хотя бы в одной комнате не было беспорядка.

Я нервно-обеспокоенно кусаю губу, но быстрая, как домашняя муха, Уна оказывается передо мной. Она щёлкает по ней.

— Довольно этого, — она опускает меня под розовые мыльные пузыри на секунду дольше, чем нужно, но, по крайней мере, её хватка не грубая. Она просто крепкая. Это напоминает мне о том, как Селеста заплетала мне волосы перед школой, пытаясь привести в порядок то, что мой отец пытался сделать сам.

Наверное, именно поэтому я не сопротивляюсь. Я скучаю по ней. Я скучаю по дому.

Голос Уны тоже звучит достаточно близко. Сладкий, как мёд, даже когда её слова жалят, как пчёлы.

Я смотрю на неё широко раскрытыми глазами, и ей почти удается улыбнуться.

— Вытрись. Рядом с тобой полотенце. Когда закончишь надевать нижнее белье, я одену тебя. У тебя есть пять минут, — она поспешно покидает картину, оставляя меня одну.

Уединение приветствуется, но длится недолго. Возможно, я многого не понимаю, но я всегда достаточно хорошо разбиралась в людях, чтобы верить Уне на слово. Я натираю кожу блестящим мылом с ароматом лимона, не обращая внимания на мелкие ссадины и порезы, прежде чем смыть пятна засохшей крови. Затем наношу на кожу головы немного клубничного шампуня. Он распутывает мои волосы за считанные секунды. Едва я успеваю поставить бутылочку на стол, как возвращается Уна.

— Одна минута, — рявкает она.

Я вылезаю из ванны, чувствуя себя неуклюжей, когда, дрожа, ступаю на холодный пол. Мышцы налиты свинцом и ноют, они жаждут вернуться в тёплую воду. Тело жаждет сна. Но я не могу сделать ни того, ни другого, поэтому вытираюсь пушистым полотенцем и возвращаюсь в комнату. Уна протягивает мне пару прозрачных белых чулок и тонкую белую сорочку. Я никогда не видела ничего подобного, кроме исторических драм, которые так любит мать Селесты.

— Зачем… зачем ты меня так наряжаешь?

— Например, как? — она наклоняет голову, останавливаясь на полпути между мной и огромным деревянным шкафом.

Я указываю на себя.

— Как на какое-то ритуальное жертвоприношение. Будто собираешься скормить меня демону.

Теперь она улыбается. Её губы растягиваются, обнажая два ряда идеально острых белых зубов. Это необходимое напоминание о том, что она мне не отец, а меня нет дома. Уна — оборотень. Она одна из них.

— Семь Дворов придерживаются своих традиций. Оборотни носят элегантную одежду, чтобы демонстрировать грандиозное богатство. Мы живём в роскоши наших предков. Но… время от времени позволяем современные удобства. Например, сантехника в помещениях была установлена сразу же, как только технология стала доступна нашему народу — за столетия до того, как люди её постигли, заметь. И кондиционирование воздуха, — она указывает на скрытое вентиляционное отверстие в потолке, откуда дует лёгкий, но ледяной ветерок, словно замёрзшие пальцы перебирают мои волосы, а затем распахивает шкаф.