Современный зарубежный детектив-10. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Герритсен Тесс - Страница 1119

Каким-то уголком сознания Хэл хотела забыть об этом и двинуться дальше, в будущее, как и предлагал Эзра. Но вопросы не давали покоя. Почему Абель так топорно врал? Надеялся, что она не спросит у Эзры? Если бы только мама не вымарала в дневнике все упоминания о ее отце!..

Хэл сидела, уставившись в огонь, слишком усталая, чтобы предпринять малейшие усилия – хотя бы для того, чтобы лечь в постель. Она уже почти не могла думать, и у нее возникло крайне странное ощущение, что, приведя ее сюда, история сделала еще один виток и что она, Хэл, может открыть правду, которая так долго покоилась под спудом. Но в чем она, эта правда? Ей даже имя отца неизвестно.

Что-то еще из того, что говорил Эзра, тревожило ее, но она не могла уловить, что именно. В разговоре на заправке? Она постаралась вспомнить его полностью, но главное просачивалось сквозь пальцы, слишком неосязаема была правда, чтобы ухватить ее.

Наконец Хэл встала, потянулась, после жара камина щеки тронул холодный воздух комнаты. Чемодан лежал у кровати. Карман оттягивала старая коробочка из-под табака. Хэл открыла ее, достала карты и, слегка дрожа, сняла колоду. На нее смотрела Луна, только перевернутая.

Хэл нахмурилась. Луна означала интуицию и доверие ей. Это был указующий маячок, однако довольно ненадежный, потому что его не всегда видно; иногда, когда он нужен более всего, ночь могла оказаться непроницаемо темной. А перевернутая вверх ногами карта означала обман, прежде всего самообман. Это значило, что интуиция может завести не туда, указать ложный путь.

Не попадись в ловушку, не верь собственному вранью, шептал в ухо голос мамы. Он предупреждал, как всегда, предупреждал. Тебе хочется верить точно так же, как и им.

Это правда. Ей очень хотелось верить. После маминой смерти она стала раскладывать колоду каждый вечер, пытаясь извлечь изо всего этого какой-то смысл, пытаясь найти ответы, которых просто не было. Она часами смотрела в мамины карты, водила по ним руками, терялась в догадках.

И постоянно слышала голос трезвости – мамин голос. Тут нет никакого смысла, кроме того, который ты хочешь видеть, и того, которого ты боишься.

Она закрыла уши руками, как будто могла так отгородиться от голоса здравомыслия и логики.

Когда мама изменилась? Ведь девушка, писавшая дневник, подверженная суевериям, одержимо гадавшая на картах, далеко не та женщина, которая каждый день ходила на пирс гадать простакам и незнакомцам. Для мамы таро были только работой, больше ничем. Она хорошо умела это делать, но никогда в них не верила, хотя для сторонних людей ее слова звучали убедительно. А еще она никогда не скрывала своего неверия от Хэл. Каким же образом мама превратилась из увлеченной непознаваемым девушки с открытым сердцем в утратившую иллюзии, уставшую женщину, которую помнила Хэл?

Тут нет ничего магического, солнце мое, сказала она как-то Хэл, когда той было лет девять-десять. Можешь играть с ними, сколько хочешь. Красивые картинки. Но людям нравится думать, что жизнь имеет… ну, смысл, что ли. Они счастливы думать, будто включены в какую-то большую историю.

Тогда почему же, спрашивала смущенная Хэл, люди приходят к ней каждый день? Почему платят деньги, если все это неправда? Это как театр, объясняла мама. Люди хотят верить в то, что это правда. Моя работа в том и состоит, чтобы делать вид, будто это правда.

Девушка, писавшая дневник, не делала вид. Она была влюблена – так судили карты, так судила судьба. Она верила. Что же изменилось? Что произошло, что она перестала верить?

Я что-то пропускаю, подумала Хэл и, взяв карту Луны, пристально посмотрела на неясное лицо на ярком кругу. Чего-то мне не хватает.

Но оно не давалось в руки, и наконец Хэл отодвинула карты, не раздеваясь забралась под простыни и попыталась уснуть.

Она уже почти спала, погрузившись в странное ничейное пространство между сном и явью – огонь в камине рисовал узоры на внутренней стороне век, – как вдруг ей привиделся четкий образ.

Альбом. Ярко-желтый альбом. На обложке и корешке никаких надписей.

Такого альбома у нее не было, и Хэл никак не могла вспомнить, откуда он взялся… И все-таки она его видела. Когда-то видела. Но где?

Хэл села, чувствуя затылком прохладный воздух комнаты, и надавила пальцами на закрытые глаза, стараясь наглядно представить, где видела этот альбом. Почему же подсознание не дает ей покоя?

Она было отчаялась и собиралась лечь обратно, объяснив дело уставшим воображением, но тут ее резко толкнуло воспоминание. Не картинка, а запах. Запах пыли, паутины, потертой кожи. Ощущение толстой липкой пластмассы на пальцах. И она поняла.

Первое утро в Трепассене. Застывший во времени кабинет, альбом на верхней полке, который она начала смотреть, но ее быстро прервали.

Фотографии. Может, они покажут то, чего ей не хватает? Может, Эдварда в молодости? А может, и маму?

А еще важнее фотографий – след в пыли. Ведь кто-то в Трепассене незадолго до ее визита был в этом кабинете и смотрел фотографии. Возможно, ностальгия, но из всех людей, которых встречала в своей жизни Хэл, Вестуэи меньше прочих подвержены ностальгии. Прошлое для них – не полное светлых воспоминаний обиталище, где они были счастливы, а минное поле, начиненное болью. Нет, если Абель, Эзра, Хардинг или кто-то еще и брал этот альбом, то по другой, весьма рациональной причине. И Хэл вдруг очень захотелось понять эту причину. Что-то есть в этом альбоме такое, что кому-то захотелось увидеть, или проверить, или убрать. Но что? А поскольку они с Эзрой рано утром уезжают, возможно, у нее больше не будет шанса это выяснить.

Хэл спустила ноги с кровати, опять надела пальто, чтобы защититься от ночного мороза, и натянула на босу ногу холодные ботинки. Затем открыла чердачную дверь и на цыпочках спустилась по лестнице.

На первой лестничной площадке Хэл остановилась, прислушалась, но никакого храпа не услышала. Если Эзра и спал – а он должен спать, поскольку вид у него был измочаленный настолько, что, казалось, он мог уснуть стоя, – то храп не числился в списках его прегрешений.

В темноте Хэл спустилась в коридор. Она не рискнула щелкнуть выключателем, но дом уже не был для нее незнакомым лабиринтом, как в то утро, и это не понадобилось. Слабый свет, падающий в окна коридора, позволил ей пройти мимо гостиной, библиотеки, бильярдной, кладовки, где хранилась обувь. Наконец Хэл открыла дверь, ведущую в другую часть дома, и слева увидела малую столовую, где на столе все еще стояли грязные тарелки. Зрелище заставило ее остановиться – миссис Уоррен вообще, что ли, мизинец не пошевелила после их отъезда? Но сейчас не до этого.

Следующий участок пути был самым опасным, так как вел аккурат мимо гостиной экономки, а Хэл представления не имела, где она спит. Если спит, конечно. Хэл почему-то не изумляла мысль о том, что эта женщина способна сидеть в полуночном мраке, покачиваясь в кресле-качалке перед шипящим камином.

Шаги по каменному полу оранжереи были бы отлично слышны. Однако оранжерею никак не обойти, это единственный путь в кабинет, по крайней мере известный Хэл. Она нагнулась, сняла ботинки и на цыпочках прошла по мерзлым плиткам, дрожа от холода, кусающего голые ступни.

За оранжереей, опять очутившись в маленьком коридорчике, она нажала на ручку двери.

В кабинете у нее опять появилось ощущение, будто она попала в прошлое. Когда она шла по обтрепавшемуся ковру, под ногами чувствовалась скопившаяся за долгие годы мягкая пыль. Кабинет был окутан во тьму, и Хэл ничего не оставалось, как пошарить в поисках выключателя настольной лампы с зеленым абажуром. Лампа была очень старая, потрескавшийся шнур замотан изолентой. Точно довоенная, подумала Хэл, но найденный латунный выключатель ее послушался и кабинет осветился мягким зеленоватым сиянием.

С первого посещения следы оказались нетронуты, они виднелись очень ясно. А наверху под небольшим углом торчал альбом, который она тогда торопливо поставила на место.