Песня имен - Лебрехт Норман - Страница 58

— Кому лучше — мне или тебе? — вскидывается он.

— Какая разница, — отвечаю. — Мы с тобой оба исполнители, мы на одной стороне. Потому-то нам и надо обсудить и согласовать программу — твое чутье плюс мой опыт.

— «Должно делать то, что велит тебе менеджер твой», — цитирует этот кривляка.

— Мендельсон в первом отделении, Бах и Бешт после антракта? — не отступаюсь я.

— Посмотрим.

А когда мы уже подходим к фургону, он замечает на той стороне улицы трех бородатых евреев в черных пальто и шляпах, поспешающих по своим священным или каким-то иным делам. В Манчестере несколько еврейских районов, на севере и на юге, и некоторые из них сплошь ортодоксальные.

— Тебе нужно на вечернюю службу? — спрашиваю участливо.

Он качает головой, но в голосе больше не звенит élan[94], и наше возвращение в Тобурн проходит в бесцветной тишине. Его ждет тяжкая ноша, одергиваю я себя. Непросто будет найти равновесие между самоуглубленной жизнью, творчеством и публичностью. А поскольку эту ношу, в числе прочих, взвалил на него я, придется незаметно отслеживать каждый его шаг на этой стезе. Возни с ним, конечно, будет много, зато выхлоп — и творческий, и финансовый — оправдает все труды и траты. Мир обретет утраченное чудо, скрипка вернет себе былую славу, а фамилия Симмондс вновь сделается приоритетной для каждого музыкального таланта.

— У тебя есть записи твоих сочинений? — спрашиваю я, когда автомост в Тобурн остается позади.

Опять качает головой, стучит пальцем по лбу.

— Все тут, — отвечает он, и мне становится не по себе, — но прежде, чем выйти с этим к публике, я сыграю тебе. Помнишь, Крейслер любил писать нечто в стиле композиторов эпохи барокко? Это в общем и целом надувательство, но что-то в таком роде я делаю с хасидскими мастерами.

— В смысле?

— Я придумываю мелодии, но приписываю их великим раввинам прошлого, благодаря чему их в ешиве почитают и любят.

— Ты пишешь их заранее или импровизируешь?

— Когда как. Могу на какую-нибудь свадебную тему зарядить импровизацию минут на двадцать.

Мамочки родные, ахаю про себя. Такого чуда концертные залы не слыхали уже лет сто; так умел разве что какой-нибудь Паганини и один джазмен из Нового Орлеана, он свою музыку прямо с ходу и придумывал. Да стоит хоть раз выпустить его перед знающей аудиторией, и я сделаю для возрождения музыкального искусства больше, чем любой кукловод со времен Дягилева.

— Послушаю с превеликим удовольствием, — говорю. — Утром мне надо ехать в Лондон, но я быстро вернусь и сразу вызову к тебе на прослушивание всех достойных пианистов и виолончелистов. И сниму для тебя рядом с домом помещение для репетиций. Как раз нанял себе помощницу. Если тебе что-нибудь срочно понадобится — новые струны, партитуры, бумага, — позвони по этому номеру Сандре Адамс, и она тебе мигом все доставит.

Вижу его опрокинутое лицо, и до меня сразу доходит, какую грубейшую ошибку я совершил.

— Прости, — обрываю себя. — Тебе, наверное, нельзя общаться с нееврейкой, твои тебя осудят? Вот я сглупил. Забудь о том, что я сказал. Если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне в Лондон, и я передам тебе все это через стойку администратора в «Рояле». Он оказывает мне мелкие услуги, я у него в подвале храню свои вещи между приездами, чтобы не таскать с собой туда-обратно по железной дороге. Я ему опишу, как ты выглядишь, и предупрежу, что ты можешь к нему обратиться. В любом случае не беспокойся. Мы все проделаем так, что твоей веры и твоих близких это не коснется. Не для того мы с тобой все это затеяли, чтобы облажаться.

Смотрит поспокойнее, но все равно еще потрясен. Он что, решил, что я хочу его подставить? Или у него с незнакомой женщиной автоматически ассоциируется секс? А как насчет чувства меры?

— Послушай, — говорю, — никто и никогда не делал того, что собираемся сделать мы. Ни один артист не возрождался после сорока лет простоя, ни один ортодоксальный еврей не удостаивался концерта в знаменитом зале, ни один импресарио не прозакладывал последнюю рубаху ради престарелого дебютанта. Нам обоим многому предстоит научиться. Давай будем двигаться постепенно, шаг за шагом. Доверься мне, я знаю, как надо. Я помогу тебе заслужить прощение.

— Значит, ты не отступишься?

— Отступлюсь? Всего несколько минут назад у тебя горели глаза. Ты хотел играть. А еще ты хотел выполнить обещание, перестать озираться, делать то, для чего был рожден. Ради чего стоит жить, как не ради того, чтобы выполнять свое предназначение? Бог дал тебе дар. Пользуйся им.

Мы снова на разных полюсах, но атмосфера разряжается. Его каменное, обтесанное ученостью лицо чуть смягчается — в самых уголках губ.

— Тогда на сегодня мы с тобой прощаемся, — тихо говорит он, тормозя в нескольких метрах от гостиницы, — и спасибо за концерт.

— Впереди будут другие — больше и лучше.

— Дай Бог.

— Ловлю на слове.

Просматриваю факсы, слушаю голосовые сообщения и успокаиваю нервишки виски из мини-бара, последней бутылочкой-крохотулей. Мертл залучила недостающих особей мужского пола и теперь радостно пережевывает вскрывшийся досадный факт, что тот зануда из Кейптауна — строгий вегетарианец. Сандра подписала контракты с Ольшевской и Стемпом и спрашивает, не нанять ли нам Фреда Берроуза, у него нюх на таланты. Идея хорошая: соборный органист в этом деле дока. Напоминает, что пора запланировать сольники Марии Ольшевской в Манчестере, Лидсе и Ньюкасле — пусть девочка набирается опыта перед международным дебютом в Лондоне. Из нас с Сэнди получится отличная команда.

Я, утомившись, чураюсь общества и вместо ужина, по старой традиции, решаю просто выпить и перекусить в баре. Разгружу мозг перед сном кроссвордом из «Телеграф». Когда я спускаюсь вниз, уже девятый час, и бар почти пуст.

— Четверг, день не из лучших, — говорит бармен, — народ бережет денежки для выходных.

И прекрасно, думаю я, грызя арахис в ожидании сырного салата, призванного разбавить мою диету из чистого виски. Вдруг рядом со мной плюхается какая-то женщина и чмокает меня в щеку.

— А я тут мимо проходила, — врет Элинор.

— Какой приятный сюрприз, — вру в ответ. — Чем вас угостить?

— Мне просто апельсиновый сок, — воспитанно отвечает она.

— Как Питер?

— О нем-то я и хотела с вами поговорить, — отвечает она с неприкрытым волнением. — Почему вы поставили вместо себя эту Адамс?

— Потому что мне не с руки заниматься этим лично. Сандра — агент внимательный и ответственный. Она проследит за исполнением всех наших договоренностей касательно Питера.

— Но я думала, мы с вами нашли общий язык, вы и я…

— Конечно, моя дорогая, и язык, с вашего позволения, очень даже проникновенный. Но будучи главой фирмы, я вынужден быть выше личных интересов своих артистов, дабы при случае иметь возможность решить любой возникший конфликт. Понимаете? Если возникнет что-то, с чем Сандра не справится, обратитесь напрямую ко мне, и я все улажу. Однако я не могу день за днем пестовать столь, я надеюсь, многообещающую карьеру. Вы разделяете мою позицию, не правда ли?

Всецело разделяет, зачуханная серая мышка, ведь крыть ей нечем. Как мужчина я не прочь ее утешить, но это повредит делу. Так что я потягиваю свое питье, а она, залпом прикончив свое, наспех прощается и растворяется в ночи, преисполненная негодования, избавившего меня от еще одного поцелуя. Мне, в общем-то, жаль Элинор, но таков музыкальный бизнес. То кнут, то пряник, по обстоятельствам. А кто в прибытке — только дураки да артисты.

11

Время вышло

В вечном страхе опоздать на транспорт я провел немало ночей, ожидая, когда зазвонит будильник, и не решаясь принять снотворное, чтобы не разоспаться. И хоть я, конечно, преобразился, но все равно пока недостаточно крепок, чтобы выдержать гнев Мертл, который она обрушит на меня, если я не приеду первым поездом. Поэтому я ставлю будильник у кровати на шесть сорок пять, а на семь программирую в телевизоре новостную зорьку по Би-би-си-1. Тогда у меня будет масса времени, чтобы принять душ, упаковать вещи, позавтракать и в девять семнадцать отбыть с вокзала напротив в направлении Кингз-Кросс.