Песня имен - Лебрехт Норман - Страница 4

Отговориться нечем. Вечера мои в Тосайде чаще всего свободны с тех пор, как научился уклоняться от любительских музыкальных сходок, где исполнение мучительно, как и полуразмороженные канапе. Я провожу вечера в баре гостиницы, принимая алкоголя примерно вдвое больше нормы, рекомендованной министерством здравоохранения. Бар обшит дубовыми панелями, не оккупирован спутниковым ТВ и «однорукими бандитами» и потому полупустой; там я мирно могу решать кроссворды в «Дейли телеграф». Если хочется поговорить — есть бармен, сведущий в футболе и нумизматике, или кто-нибудь мимоезжий; ничего отягощающего. Когда-то, давно, до первых моих шумов в сердце, зашла перекурить беспечная блондинка и опрокинула мой двойной «Лафройг» на «Телеграф» и мне на брюки. Это привело к свежим порциям для обоих, шаткому подъему в номер под предлогом приведения себя в порядок и спонтанному плотскому воспламенению. Продолжения не последовало — такое случается у коммивояжера, когда повезет. Профессиональная оказия по причине ennui[6] или счастливого совпадения. Как уплывшая сделка — выбрасываешь ее из головы с надеждой больше к этому не возвращаться. В сущности, и упоминания не стоит.

Фроггатт с его наждачным говором возвращает меня к вечернему обременению — официальному ужину у мэра. Сидеть в жестком воротничке среди торговцев небольшого города — в моем представлении не лучший способ провести свободный вечерок, к тому же, если поздно лягу, завтра трудно будет заниматься делами. Хуже того — не хочет ли он, чтобы я произнес речь? На публике я запинаюсь — снова впадаю в мальчишескую застенчивость.

— Не тревожьтесь, — предупреждает Фроггатт мои возражения, — уложим вас в постель к одиннадцати, вставать и выступать вам не требуется. Просто будете председателем жюри и вручите премию перед телекамерами для вечерних новостей.

— Какого жюри? — спрашиваю.

— Конкурса молодых музыкантов Тосайда, — вздыхает мэр. — Не слышали о нем? Не удивляюсь. У нас на премию почти нет денег, а на рекламу — вовсе. Не мог добиться от местного телевидения, чтобы осветили хотя бы полуфиналы. Максимум, на что можно надеяться сегодня, — десять секунд в конце местных новостей. Но это покажет, что мы здесь заботимся о музыке и воспитали несколько мировых музыкантов. Подрастает хорошая молодежь. Они — наш последний оставшийся экспортный товар.

— И лучшего председателя вы не могли найти?

— Не льстите себе, — скрипит Фроггатт. — Я пригласил сэра Джона Причарда, дирижера, у него родня в городе. Но вчера вечером нам позвонили, что он «нездоров», а в пожарном порядке знаменитость не добудешь. Я уже с мокрыми штанами бегал — а тут вы с поезда, и я подумал: он подойдет. Симмондс здесь — знаменитое имя. Все видят его на обложках партитур. Мистер Симмондс из «Симмондса» — председатель жюри? То, что надо, и никакие возражения не принимаются.

— Но я совершенно для этого не гожусь. Чтобы судить на конкурсе, надо быть компетентным инструменталистом. Я играю на скрипке и фортепьяно, но вы же меня знаете — я всего лишь торговец музыкальными товарами, шестеренка в музыкальной машине.

— Не рассказывайте сказок, — отвечает мэр с металлом в голосе. — Не надо этой ложной скромности. Ваша семья работала с Крейслером и Хейфецем, ваша фамилия почти так же знаменита. Вы способны отличить приличного скрипача от фальшивки, искру таланта от робота. И вообще, оценивать технику вам самому не придется. Мы пригласили двух профессоров из Манчестера. У вас будут два человека из городского совета — глава музыкального отдела и директор по искусствам и досугу. Вы ведете обсуждение и подаете голос, только если профессора и чиновники не смогли прийти к согласию. У вас будут шестеро самых лучших в стране ребят моложе восемнадцати. Выбираете одного, в половине одиннадцатого объявляете результат, а я произношу все речи. Вопросы есть?

Мы подъехали к тобурнской мэрии. Внутри меня ждут заведующие отделами образования и библиотек — надеюсь получить от них заказы на замену утраченных и поврежденных партитур и покрыть тем самым мои накладные расходы до конца финансового года. Эти заказы мне очень нужны. Если обижу мэра отказом, это может плохо повлиять на библиотечную продажу. Я молча соглашаюсь.

— Вы молодчина, — говорит Фроггатт и в развевающейся мантии взбегает по крутым ступеням. — Моя машина заедет за вами в шесть. Будьте на месте.

С облегчением переключаюсь на значки и ISBN профессионального библиотекарства, тайные коды ученой коммерции. День проходит в мелькании оригинальных партитур и каталожных цен, книготорговых сплетен и разных музыкальных мелочей. К тому времени, когда подвезли тележку с чаем, я оформил все большие заказы и мог отправляться домой — миссия выполнена. Но я связан ужином и задумал провести остаток недели в поездке по мелким клиентам, дабы оправдать свое отсутствие перед Мертл и налоговиком. Маленькие магазины, мелкие деньги. Но это дает мне ощущение, что я краду время для себя, мое собственное время, как хочу, так и трачу.

Вот что я потерял после ухода гения — власть над временем. Эта потеря невосполнима, как смерть, дыра в сердцевине вещей. Плетусь к себе в гостиницу под хлещущим дождем, свет из магазинов мерцает на глянцевых тротуарах. Ходьбы две минуты — слава богу, некогда задуматься о предстоящем вечере. Когда обрушится удар, обрушится без предупреждения. Ничто в этот последний день нормальности не отклонялось от нормы, никаких предвестий того, что рассыплется монотонная моя полужизнь, что встану перед тем, чего больше всего страшусь и жажду — золотой сердцевиной, выкромсанной из моего пустого послебытия.

2

Встало время

Я всегда вожу с собой смокинг и фрак, на всякий случай. И запасную деловую тройку с шерстяным шарфом для защиты от холодного ветра с загрязненного эстуария реки То. «Береги себя», — напутствует Мертл, и я стараюсь.

В общем, день прошел спокойно под ежечасные сообщения с войны в Персидском заливе, не требующей от страны великих жертв, но вызвавшей ожесточенные споры.

— Посылают пять армий, чтобы отвоевать для кувейтского шейха нефтяные промыслы, и не шевельнут пятью пальцами, чтобы спасти нашу угольную промышленность, — ворчит заведующий образованием, флегматичный энциклопедист с дипломом вечернего колледжа.

Я бормочу что-то политически невнятное, пока он старательно расписывается на трех экземплярах заказа.

— Какой фарс, — вступает директор библиотек. Заплатанные джинсы говорят о его модных левых симпатиях. — Сначала мы продаем Ираку оружие, потом разносим его бомбами, потом опять продаем оружие.

В скором времени он будет подписывать петиции «Социалистического рабочего» с требованиями предоставить западную помощь Ираку. Я прикусил губу и лицемерно киваю, пока он не подпишет заказ и не вложит в мою слегка дрожащую руку.

— Удачный день, сэр? — спрашивает бармен в «Роял Тобурн», наливая мне входную.

Недурной, считаю я. Четыре тысячи фунтов выручки в сумерках рецессии и трясине войны лучше кучи оправданий.

— Считаю, заработал себе на стопку, — говорю я бармену Джорджу. — Присоединитесь?

В уютном салуне, не нюхавшем свежего воздуха с тех пор, как в нем промелькнул Ллойд Джордж во время последней своей избирательной кампании, я пробегаю глазами петит сегодняшнего конкурса: