Песня имен - Лебрехт Норман - Страница 11

— Также меня просили сказать, — невозмутимо продолжал Хорниман-ффитч, — что вклад «Симмондс лимитед» в британскую культуру не остался незамеченным. И старший партнер вправе рассчитывать — давно уже, полагают некоторые — на соответствующее признание в Списке награжденных по случаю Дня рождения монарха.

Стрела, наконец, была направлена куда надо. Отец, как всякий выбившийся из низов, жаждал подняться в общественном статусе; мать мечтала о приглашении во дворец. Рыцарское звание и даже орден Британской империи были искушением фаустовских масштабов — я боялся, таким сильным, что его моральная броня не устоит.

Своевременный солнечный луч пронзил пыльный воздух; отец передвинул бумажный курган с левой стороны стола на правую.

— Мистер Хорниман-ффитч, — сказал он ласково, — можно задать вам недипломатичный вопрос?

— Ради бога, мистер Симмондс.

— До того, как вы перешли в аппарат Постоянного заместителя министра, в каком отделе министерства вы трудились?

— Ближнего Востока и Северной Африки, сэр, — ответил ничего не подозревавший чиновник и с удовольствием выпустил облачко турецкого дыма.

— И, если не ошибаюсь, отдел Ближнего Востока и Северной Африки отвечает за палестинский вопрос?

— Совершенно верно, сэр.

— Сообщалось, что ваш отдел решительно противился образованию еврейского государства и продолжает поддерживать эмбарго на торговлю с государством Израиль.

— Это официальная позиция, сэр.

— Теперь совсем другой вопрос. — Мортимер Симмондс вздохнул. — Правильно ли я информирован, что, по некоторым сведениям, чиновники из отдела Ближнего Востока и Северной Африки дают бакшиш или денежные подарки местным сановникам и функционерам для смазки шестерен международного взаимопонимания?

Визитер понял, к чему это ведет, но выкрутиться уже не было возможности.

— Я не могу комментировать отдельные инциденты, — попробовал уклониться он, — но любые такого рода действия противоречили бы нашей политике и требовали дисциплинарных мер. Хотя другие европейские страны, менее щепетильные, чем мы, прибегают к такой практике регулярно.

Мортимер Симмондс поднялся во весь свой 168-сантиметровый рост.

— Будьте добры сказать Постоянному заместителю министра, что его аппарат только что продемонстрировал свою нечистоплотность, усугубленную лицемерием. Вы, сэр, минуту назад предложили мне средь бела дня две взятки — денежную и в форме титула. Предлагаю вам прибегнуть к обычной аппаратной практике и купить билеты у ливанского торговца оружием со связями на черном рынке. А теперь, сэр, попрошу вас уйти. У меня на проводе министр культуры Франции.

У меня в памяти отпечаталось каждое слово диалога, потому что это был самый славный час отца (если воспользоваться популярной черчиллевской фразой) и один из его последних. Выпроводив побежденного, Мортимер Симмондс раздул грудь с чувством, что одержана маленькая победа Моисеевой непреклонности над английским компромиссом, пустынного ригоризма над салонными экивоками. На другое утро он отправил с курьером пригласительные билеты в посольства Бельгии, Голландии и Люксембурга и еще два — лично министру иностранных дел. Французам были предложены два билета за полную цену. Взгляды отца на отношения с нашим ближайшим соседом сложились в Первую мировую войну.

В последнюю неделю на нас обрушилась лавина дел. Высокая Розалин упала в обморок за столом; я вызвался отвезти ее домой в Уимблдон, и там свежий воздух и чашка чая быстро привели ее в себя. За эти две недели я привязался к нашей временной секретарше, некрасивой длинноногой девушке, за чьей невзрачной внешностью скрывались сильнейшие аналитические способности и предубеждения. Однажды, вернувшись с обеда, я застал ее за чтением моей книги — дойчеровской биографии Сталина.

— Бессовестная апологетика, — фыркнула она, захлопнув книгу на моей половине письменного стола.

— В каком смысле?

— Все эти доводы в пользу насильственной сталинской коллективизации — производительность, эффективность, равенство, социальная гармония — чистое очковтирательство. Никакого эко-комического оправдания ей не было, что бы ни твердили доверчивые либералы. Отменить собственность на землю — и крестьянин теряет стимул производить еду. Это программа голода, который и воспоследовал.

— А идеологические мотивы?

— Цель коммунизма, насколько понимаю, — распределить богатства, а не уморить миллионы голодом. Сталин — это тот же Гитлер под маской доброго дядюшки; а книга эта — наукообразное оправдание массового убийства. Сожгите ее.

Это было смелое заявление — да еще в полный голос — для музыкальной компании, где большинство людей думали сердцем, а не умом и голосовали за левых. Для многих из нас Сталин был еще добрым Дядюшкой Джо с симпатичными моржовыми усами, наш союзник в войне. Но не для Роз. Она расстреливала каждое его мнимое достижение, резала в лоскуты лазером своей логики. С каждым днем она мне все больше нравилась. Вдали от конторы, умостившись на пригородном диване с чашкой Лапсанг-Сушонга, я почувствовал ответную расположенность и осторожно обнял ее за плечи. Розалин наклонила ко мне умную голову — чуть-чуть. Я спросил, не согласится ли она как-нибудь вечером встретиться со мной. Она взъерошила мне волосы и весело согласилась. Потом мы поцеловались, она сделалась серьезной, гладила меня по щеке, держала за руку. Посреди наших неловких занятий пришла ее мать, и я отплыл на облаке. Розалин была первой девушкой, которую я осмелился позвать на свидание.

Но свидание так и не состоялось. Через неделю, когда рухнул наш мир, Розалин заняла должность в валютном отделе Банка Англии, где выросла, незамужняя, до поста заместителя директора. По тогдашним консервативным понятиям женщине на высоком посту семейная жизнь была противопоказана. Мы встретились с ней много лет спустя на бар мицве. Она держалась чинно, одета была невзрачно, и мы обменялись осторожными кисловатыми банальностями.

Напряжение перед концертом было таково, что не обошлось без жертв. Композитора Кузнецова увезли в больницу с высоким давлением, и оно волшебным образом нормализовалось, как только явился мой отец с утерянной страницей его концерта. Дирижер, раздражительный беженец Матиас Фрейденштейн, в ярости от того, что партитура показалась ему неразборчивой, ранил себе палочкой руку. Тромбонист явился воинственно пьяным, заменивший его запросил надбавки за длинное соло. В Альберт-Холле работники бара демонстративно ушли из-за какого-то воображаемого конфликта, но тут же вернулись, наткнувшись на Горди Миллса, завершавшего карьеру боксера-тяжеловеса, которого мы наняли охранять служебный вход.

Скотланд-Ярд прислал инспектора в кепке, чтобы обсудить меры по предотвращению беспорядков. Бригада скорой помощи св. Иоанна удвоила обычный комплект своих санитаров. У матери начались истерики по поводу приема после концерта, который милостиво согласилась посетить дальняя родственница королевы. «Когда я делаю книксен? — с дрожью в голосе спрашивала она. — И как к ней обращаться — Ваше Королевское Высочество?»

В нараставшем ажиотаже самым спокойным оставался его виновник (Давид) Эли Рапопорт. Насколько я мог судить, — а мне было легче судить, чем кому-либо, — Довидл совершенно не нервничал. С репетициями и интервью он управлялся играючи, с улыбкой и шуточками. И у него еще оставалось время на ночную жизнь и кофе в три часа ночи.

— Ты высыпаешься хотя бы? — спросил я его, изображая взрослого.

— Мужчина должен делать то… — Он подмигнул.

— Что ему говорит импресарио. — Я засмеялся.

Оглядываясь назад, я тысячу раз спрашивал себя, не было ли в его спокойствии чего-то неестественного, не скрывался ли за ним продуманный план исчезновения. И, как ни старался — а я перепробовал и гипноз, и холистическое целительство, и двух юнгианских психотерапевтов, — не мог припомнить в его поведении тех последних дней никаких признаков чего-то зловещего или разрушительного. С другой стороны, беззаботность была еще и щитом. Он был полной противоположностью взнервленного артиста, который выходит из себя, если в зале кашлянула старая дама или гобой вступил с опозданием. Довидл, казалось, принимал жизнь такой, как есть, — брал от нее то, что хотел, а с оставшимся предоставлял разбираться мне.