"Фантастика 2025-178". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Гедеон Артур - Страница 1302

– Но я слышал, что он боготворил свою мать?

– Куда там! Такое только шутники могли придумать. Он винил ее в смерти отца. Это правда: Жанна изменяла мужу и даже не скрывала этого. Но только потому, что не любила его. Так получилось – мир несовершенен. Она вышла за отца Саввы, чтобы отомстить другому мужчине. И, в конце концов, сделала хуже всем.

– Вы же знаете, что Савва Беспалов – художник-кукольник? Очень одаренный…

– Конечно, знаю. Талант ему достался от обоих родителей. Тут ему повезло.

– А вы знали, что иногда Савва Беспалов награждал кукол внешностью живых людей?

– Понятия не имел.

– Тогда посмотрите на фото этой куклы, – Крымов протянул айфон, – может быть, она вам напомнит кого-нибудь? Это очень важно для следствия…

Всматриваясь в экран, старик вдруг задышал так часто, что Крымов забеспокоился, не стукнет ли того удар.

– Боже, – наконец пробормотал Черенков, – как живая…

– Кто? – спросил детектив. – О чем вы говорите, Роман Ильич? И о ком?

Старик поднял на него слезящиеся глаза:

– Хотите знать эту историю, молодой человек? Точно хотите?

– Очень хочу.

– Тогда прямо сейчас езжайте на старое городское кладбище. По центральной дороге на второй путь, поворот налево, седьмая аллея, могила номер семьсот тридцать восемь, почти у забора кирпичного завода. Надеюсь, она еще сохранилась. И не забудьте купить четное число цветов – по четыре на каждую из двух могил. Да, и сделайте фото. Для меня. А потом возвращайтесь – я буду ждать вас. И… на обратном пути купите чекушку водки.

– Все сделаю, – четко кивнул Крымов. – А кого мне искать? Фамилия?

– Ну вы же детектив – догадайтесь.

– Предлагаете игру?

– Настаиваю. В случае чего я на телефоне, – усмехнулся старик.

– Ладно. Ждите меня.

Через полчаса он въезжал на центральную дорогу городского кладбища. Купил восемь недорогих дачных роз у теток и поехал дальше. Вот и второй путь, поворот налево, седьмая аллея. Тут, у крайних могил, он припарковал автомобиль, вышел, огляделся – почти никого в этот будний день, только две старушки копались у одной из могил, – и торопливо зашагал в глубь кладбища, к далекой стене, за которой дымили трубы старого кирпичного завода.

Тропинки к старым могилам были изрезаны, перегорожены и уничтожены «новостроем». Крымов весь извозился в пыли, едва не порвал брюки, пока пробирался к кирпичной стене. Раза три думал позвонить вздорному старику и, отбросив шутки, узнать фамилию, но не хотел ударить в грязь лицом. Сыщик он или нет? Вдруг издалека увидел фамилию: «Стрельцовы». И как на маяк кривыми дорожками пошел на нее…

Он стоял у могилы с косым серым камнем, в который впечатались фотографии двух очень красивых женщин приблизительно одного возраста.

Текст под фотографиями гласил: «Жанна Евгеньевна и Лилит Станиславовна СТРЕЛЬЦОВЫ». Первую фотографию Крымов знал очень хорошо – она была у него в айфоне. От вида второй на него нашла оторопь. Чем дольше он всматривался в нее, тем это чувство становилось сильнее. Вот с кого была срисована Лилит! Вот с кого вылеплена кукла! А поскольку Савва Беспалов был мастером, лучшим в своем роде, сходство получилось удивительное. Но одного сходства было мало – скульптор вложил в куклу всю душу, отдал ей сердце, он стал новым Пигмалионом. И столько страстей разгорелось вокруг этой куклы, что пересмешники-боги – или дьявол, кто его знает, – несомненно, услышали мастера.

Женщины на фото хоть и были приблизительно одного возраста, актриса оказалась старше Лилит ровно на двадцать лет.

Крымов не выдержал – поспешно набрал номер старого актера.

– Роман Ильич?

– Вы нашли их? – спросил тот в ответ.

– Да.

– Цветы купили?

– Купил.

– Положили на могилу?

– Еще нет.

– Так чего вы тянете? А фотографию сделали?

– Пока нет.

– Чем же вы там занимаетесь? А-а, – с пониманием усмехнулся он, – рассматриваете фото Лилит Стрельцовой. Понимаю…

– Кто она?

– Вы еще не догадались?

– Ее дочь?

– Положите цветы и сделайте фотографию.

– Лилит – дочь Жанны?

– И не забудьте на обратном пути купить чекушку. Я жду вас, господин сыщик. Жду с нетерпением.

…Когда спустя минут сорок Андрей Крымов вновь разувался в той же прихожей, дочь Черенкова озабоченно спросила:

– Папа вас упросил взять чекушку, я так понимаю?

– А что, не стоило? Табу?

– Ладно, проходите, – она махнула рукой, – его все равно не переспоришь. У меня есть отварная картошка и соленые огурцы – сейчас принесу.

Детектив вошел в гостиную, где его поджидал Черенков.

– Вот, Роман Ильич, – он показал экран айфона, – могила и цветы на ней. Восемь белых роз.

– Отлично, – кивнул тот.

– Скажите главное, она…

– Да, ее дочь. Чекушка где?

Крымов вытащил из сумки четверть водки, поставил на стол. Черенков сам достал рюмки из серванта.

– Алевтина! – позвал он дочь.

– Иду уже! – отозвалась та. Женщина вошла с двумя тарелками – на одной была картошка, на другой – соленые огурцы. – Сейчас хлеб и вилки принесу.

– Благодарствуем, – сказал отец. – Наливайте, детектив. Я обещал, что к бутылке больше не притронусь, – кивнул он на чекушку. – Держу слово.

– Хитро, – похвалил его Крымов. И разлил водку по рюмкам.

– Не чокаясь, – сказал хозяин дома. – Помянем двух женщин, на могиле которых вы сегодня были. Так будет правильно.

Они выпили, тут подоспела и хозяйка с хлебом и вилками.

– Приятного аппетита. Не пей много, папа.

– Да что ж тут пить-то, дочка? Тем более двум мужчинам? – возмутился тот, и когда хозяйка ушла, продолжал: – Итак, Андрей Петрович, рассказываю. Это было до войны. Пять лет, как образовался ГИТИС из Театрально-учебного комбината имени Луначарского. Девчонкой, еще на первом курсе, Жанна Стрельцова познакомилась с красавцем-поляком Станиславом Вотецки. От него млели все студентки, и любил он всех подряд, как мне рассказывали, не стеснялся. Ему оставалось учиться год. Он обещал Жанне, что увезет ее в Польшу. Взаправду или пошутил – кто его знает. Но Жанна забеременела. Станислав ей наказал: «Будет девочка – назовешь Лилит. Так звали мою мать. Дай мне слово». Она дала. Красавец-поляк окончил институт, но Жанну не взял – уехал и женился на известной киноактрисе у себя в Варшаве. Тот еще альфонс! А тут Гитлер напал на Польшу, и началась Вторая мировая. Подруги уговаривали Жанну сделать аборт, но она наотрез отказалась – ей хотелось сохранить хоть частицу любимого человека, пусть даже коварного и вероломного пройдохи. Да и верила она, что он к ней вернется. Все мы верим нашим фантазиям – до поры до времени. Показать, что она беременна, да в семнадцать лет, было нельзя: ее бы выгнали из комсомола и поперли из института. Тогда с этим было строго. Жанна затягивала живот, скрывала свое положение, как могла, стала конспираторшей. О своих мучениях она мне рассказывала сама. В конце весны, на первом курсе, сдала экзамены и уехала к родной тетке в далекую провинцию. В конце лета родила девочку и приехала на второй курс… Давайте еще по полрюмки, что ли?

– Без вопросов.

Крымов налил, они выпили и закусили.

– Учиться в театральном вузе и одновременно выполнять обязанности матери – невозможно, – продолжал старый актер. – Студенты днюют и ночуют в мастерских. Поэтому Жанна училась, и очень успешно, становилась звездочкой группы, а ее дочурка росла где-то в глуши. Конечно, когда выдавалось время, мать летела за тридевять земель к своей Лилит, но это лишь капля в море от того, что нужно было ребенку от родной матери. Эта несогласованность в жизни плохо подействовала на Жанну, – старик красноречиво закивал лысой головой. – Подлеца Станислава она так и не дождалась, дочка была брошена, зато сама она расцвела, превратилась в самоуверенную красотку. Ей предлагали роли, мужчины стали оказывать внимание на каждом шагу. Одним словом, ее звезда засияла, и Жанна назло всем, в том числе и морали, решила пользоваться абсолютно всем, что преподносила ей судьба. На волне удачи она и развернулась в нашем театре сразу после войны. На нее, яркую красавицу, тотчас посыпались роли; в театре не было ни одного мужчины, от главного режиссера до рабочего сцены, который бы не был в нее влюблен, и я, тогда еще студент на подработке, в том числе. А бедная дочка по-прежнему оставалась в стороне. «Я – порченое яблоко, гнилой фрукт», – выпивая в компании, признавалась нам Жанна. Она так и не смогла стать полноценной матерью, – да и хоть какой-то тоже! А потом, к удивлению всех, вышла замуж за нашего художника-декоратора Беспалова, тихоню из тихонь, святошу, как его прозвали, и родила сына – Саввушку. Но ни официальный брак, ни рождение сына не прибавили Жанне Стрельцовой кротости. Она как вела жизнь вольной амазонки, так и продолжала. А потом у них на пороге оказалась девочка четырнадцати лет с двумя старинными немецкими чемоданами, юная рыжеволосая принцесса, и сказала: «Тетя умерла, я приехала жить к тебе, мама, у меня больше никого нет…» и заревела. Было это в середине пятидесятых. Жанна в те дни как раз репетировала сатирическую роль первой жены Адама – Лилит. Такое вот совпадение. Лилит осталась жить с ними, ее поселили в комнате шестилетнего брата Саввы. С этих самых пор рыжая Лилит стала для него, забытого родителями, буквально ангелом, который спустился с небес. Она с ним играла, как с живым куклёнком. Мать для обоих детей была недосягаема – обычное дело в нашей эгоистичной театральной среде. У всех в голове искусство и амбиции, а родные для многих просто фон. Жанна брала их в театр, что-то показывала, но однажды так увлеклась с очередным ухажером, что забыла их там. Муж, несчастный рогоносец, крепко выпивал и шатался по друзьям. Одним словом, семья была несчастливой. Потом премьера «Двух жен Адама», овации, триумф, гнев партаппаратчиков, скандал в театре. Я просил не лезть на рожон, на коленях умолял, да кого и когда она слушала? Жанну сняли с главных ролей, был второй скандал, ее погнали отовсюду. Числиться на символической зарплате она не захотела, – гордость не позволила, – и уволилась. А годы шли. Жанна брала халтурки, пускалась во все тяжкие и пила все сильнее. Однажды она притащила любовника домой. Муж, которому она отказывала в близости уже давно, потому что презирала его, да просто уже ненавидела, в ту ночь выбросился из окна. Одним словом – беда хуже некуда. Савва возненавидел мать. Намеренно спаивал ее. – Старик многозначительно вздохнул. – Саввушке было лет шестнадцать, когда добрая Лилит пожалела его.