Моя темная сторона (СИ) - Дженова Лайза - Страница 23

В Вермонте же мы суем ноги в ботинки, пристегиваем ботинки креплениями и катаемся. Мы виляем между кочками, взрезаем заледеневшие ближе к вечеру участки склона и со свистом проносимся на пьянящей скорости по самым сложным трассам — «черным ромбам». Мы сгибаемся и растягиваемся, пока не падаем от изнеможения. Но в отличие от утомления, идущего от постоянного сидения, это изнеможение, как ни странно, придает силы и заряжает энергией.

К тому же в сочетании горного воздуха и физической активности есть какое-то волшебство, заставляющее умолкнуть настойчивый, бесконечно повторяющийся голос в моей голове, который обычно непрерывно перечисляет, что мне еще нужно сделать. Даже сейчас, когда это совершенно бессмысленно, я все равно слышу бесконечное ворчание.

«Тебе нужно позвонить в Гарвард до полудня, начать годовые итоговые аттестации сотрудников, закончить учебную программу бизнес-школы для кандидатов-естественников, позвонить ландшафтному дизайнеру, написать в лондонский офис, сдать в библиотеку просроченные книжки, вернуть в „Гэп“ не подошедшие Чарли штаны, подобрать детское питание для Линуса, заехать в химчистку и за едой на ужин, назначить визит к зубному для Люси по поводу ее зуба и визит к дерматологу для себя по поводу родинки, сходить в банк, оплатить счета… и не забудь позвонить в Гарвард до полудня, напиши в Лондон…»

Ко второму или третьему спуску с горы этот постоянно бубнящий голос в голове умолкнет, и безмятежная благодарность заполнит пространство, прежде занятое одним лишь начальственным монологом. Даже когда склоны запружены другими лыжниками и даже если мы с Бобом разговариваем, пока едем на подъемнике, спуск вниз, к базе — восхитительный опыт сконцентрированной тишины. Никакого списка дел в голове, никакого телевизора, радио, телефона, почты. Только тишина горы. Тишина. Вот бы закупорить ее в бутылку, взять с собой в Велмонт и отхлебывать по глоточку много-много раз на дню.

Мать вручает мне шапку. Я пытаюсь ее надеть, но напялить ее на голову не получается.

— Она не налезает.

— Погоди, дай помогу, — говорит мать.

Она растягивает шапку и надевает мне на голову. Мягкий флис уютно облегает кожу, и я вынуждена признать, что результат мне нравится.

— Вот. Выглядишь отлично. — Мать сияет так, будто решила мою главную проблему. — И Люси понравится цвет.

Странно слышать, что она что-то знает о моих детях, например, что Люси без ума от розового. Конечно, чтобы обнаружить любовь Люси к розовому, нужно примерно столько же времени и наблюдательности, сколько чтобы заметить мою лысину. Но все равно. Мама знает Люси. Мою дочь. Свою внучку.

— Это точно ей понравится. Спасибо, просто идеально.

Я трогаю шапку у себя на голове и закрываю глаза. В моем воображении сейчас — вечер долгого лыжного дня, мы с Бобом сидим на полу в гостиной перед бушующим в камине пламенем, отогреваясь под толстыми флисовыми одеялами, едим горячий чили и пьем из запотевших кружек ледяное пиво «Гарпун». Бывает, мы играем в нарды или криббидж, бывает, пораньше ложимся спать. Иногда мы занимаемся любовью прямо там, на флисовых одеялах перед камином. Я улыбаюсь, вспоминая последний раз. Но я нежусь в мягком сиянии этих теплых воспоминаний лишь секунду, а потом начинаю листать страницы назад в попытках вспомнить, как давно мы в последний раз так развлекались.

Господи, похоже, мы не видели этот камин уже года три. Неужели это и правда было так давно? Кажется, будто каждый раз, как мы планируем поехать в Вермонт, миллионы мелких поводов и предлогов устраивают заговор, чтобы помешать нам загрузить машину и отправиться на север: работа, командировка, беременность, субботние тренировки по карате у Чарли зимой, детский бейсбол весной, отиты у Люси, мы слишком заняты, мы слишком устали… А теперь еще и это.

Я стискиваю зубы и решаю, что буду есть, пить и веселиться с Бобом перед нашим камином после долгого дня катания на лыжах уже этой зимой. Без всяких поводов и предлогов. Бубнильщик начинает зачитывать новый список дел: «Тебе нужно выздороветь, тебе нужно выбраться отсюда, вернуться домой, вернуться на работу, съездить в Вермонт, выздороветь, выбраться отсюда, вернуться домой, вернуться на работу…»

Почти загипнотизированная этим внутренним монологом, я все четче слышу другой голос — тихий шепот, искренний и перепуганный. Я узнаю его: это мой собственный голос, снова и снова повторяющий мучительный вопрос, на который я отказываюсь отвечать с тех пор, как смотрела «Эллен», с тех пор, как увиделась с Ричардом и Джессикой.

«Что, если я никогда не выздоровею?»

Я прошу маму рассказать о путешествии в торговый центр, надеясь, что ее болтовня заглушит этот голос. Мать с удовольствием пускается в описание своего выхода в свет.

«Что, если я никогда не выздоровею?»

Этот шепот удивительно трудно игнорировать.

— Мама! — вопит Люси, вбегая впереди всех.

— Подойди на эту сторону, — говорит моя мать.

— Иди сюда, — говорю я, похлопывая по кровати рядом с собой.

Люси перелезает через бортик кровати и забирается мне на колени. На ней зимняя куртка поверх ночной рубашки с Русалочкой, кеды, пятки которых светятся при каждом шаге, и розовая флисовая шапка. Я крепко обнимаю Люси, и она так же обнимает меня, обвив ручонками мою шею и спрятав лицо на моей груди. Я выдыхаю блаженное «мм!» — я так делаю, когда чувствую запах пекущегося хлеба или только что слопала изрядный кусок шоколада. Объятие дочери так же восхитительно. Затем Люси отодвигается от моего лица, всего на пару дюймов, и внимательно разглядывает меня. Ее глаза загораются.

— Мы одинаковые, мама! — она в восторге от моей розовой лыжной шапки, как и предсказывала моя мать.

— Мы такие модные, — поддакиваю я.

— Привет, детка, — говорит Боб.

По одному входят остальные. Они все в шапках: на Бобе — красная бейсболка «Ред Сокс», на Чарли — темно-синяя ушанка-шлем, на Линусе, спящем в автокресле, — вязаная облегающая шапочка, а на моей матери, конечно же, — творение Безумного Шляпника. Какая прекрасная идея! Теперь дети не обратят особого внимания на мою голову. Я посылаю Бобу благодарную улыбку.

— А где все твои волосы? — спрашивает Люси, озадаченная и расстроенная.

Вот тебе и теория.

— Мне пришлось сделать совсем короткую стрижку, — отвечаю я.

— А почему?

— Потому что волосы были слишком длинные.

— А-а. Но мне нравилось, что они слишком длинные.

— Мне тоже. Они отрастут снова, — заверяю я.

Хотелось бы мне знать, когда левая сторона «отрастет снова». А еще мне бы хотелось такой же уверенности.

— Ты теперь тут живешь? — спрашивает Люси, все так же озадаченно и расстроенно.

— Нет, солнышко, я живу дома со всеми вами. А тут я просто останусь на некоторое время для специальной программы, чтобы научиться некоторым новым вещам. Это как школа.

— Потому что ты стукнулась головой в машине?

Я смотрю на Боба, не зная, какими подробностями он поделился с ними. Боб кивает.

— Да. Ой, а кто тебе так красиво накрасил ногти?

— Эбби, — говорит она, теперь восхищаясь своими розовыми пальчиками. — И на ногах тоже накрасила. Хочешь посмотреть?

— Конечно.

Люси начинает развязывать шнурки, а я смотрю на Чарли, готовясь к более изощренному перекрестному допросу, который наверняка сейчас последует. В норме сын моментально увидел бы зияющие дыры в моих ответах а-ля политический кандидат на поверхностные вопросы Люси и вцепился бы в них зубами и когтями. Он бы в клочья разорвал неубедительную историю о короткой стрижке, как голодный питбуль — сочный кусок мяса. Но вместо этого Чарли стоит перед Бобом, уставившись в пол. Он не хочет смотреть на меня.

— Ау, Чарли, — говорю я.

— Привет, мам, — отвечает он, обхватывая себя скрещенными руками и по-прежнему глядя вниз.

— Как в школе?

— Хорошо.

— Что нового?

— Ничего.

— Подойди поближе, — говорю я, протягивая руку, чтобы обнять его.