Моя темная сторона (СИ) - Дженова Лайза - Страница 16

— Почему ты смотришь на стул? Я здесь, — говорит Боб.

— Боб? Я не могу тебя найти.

— Встаньте с другой стороны от меня, — советует доктор Квон.

— Вот ты где! — говорю я, будто мы играли в «Где наш малыш?».

Странно, что секунду назад я не могла его увидеть. Может быть, авария повлияла на мое зрение? Может, Боб стоял слишком далеко сзади? Доктор Квон поправляет мою кровать, так что теперь я сижу прямо.

— Сара, сосредоточьтесь на моем носу и говорите, когда вы видите палец.

Он держит указательный палец рядом с моим ухом.

— Я его вижу.

— А сейчас?

— Да.

— Сейчас?

— Нет.

— А сейчас?

— Нет.

— Она ослепла? — спрашивает Боб.

Конечно же, я не ослепла. Что за идиотский вопрос? Доктор Квон светит мне в глаза фонариком. Я вглядываюсь в его кофейные глаза, а он изучает что-то в моих.

— Следите за фонариком. Хорошо. Нет, области мозга, отвечающие за зрение, не были повреждены, и ее глаза выглядят прекрасно.

Он вытаскивает из планшета лист бумаги, кладет на мой обеденный столик, поворачивает его ко мне и дает мне ручку. По всему листу разбросаны прописные и строчные буквы.

— Сара, можете обвести мне все «А»?

Я это делаю.

— Вы уверены, что нашли все? — спрашивает доктор Квон.

Я проверяю свою работу:

— Да.

Он достает еще один лист.

— Можете нарисовать вертикальную черту по центру каждой из этих горизонтальных линий?

Я делю девять линий пополам. Смотрю на доктора, готовая решить очередную головоломку.

— Готово? Ладно, давайте уберем столик. Можете вытянуть обе руки перед собой, ладонями вверх?

Я делаю это.

— Вы подняли обе руки?

— Да.

— Она парализована? — спрашивает Боб.

Что за дурацкий вопрос опять? Он что, не видит, как я двигаюсь?

Доктор Квон простукивает мою руку и ногу маленьким резиновым молоточком.

— Нет, слева она немного слабее, но это должно пройти со временем после реабилитации. У нее синдром игнорирования левой стороны. У пациентов с поврежденным правым полушарием такое встречается довольно часто, обычно после кровоизлияния или инсульта. Ее мозг не обращает внимания на все, что находится слева от нее. Лево для нее не существует.

— Как это не существует? — удивляется Боб.

— Вот так. Она не будет замечать вас, пока вы стоите слева от нее, не тронет еду на левой стороне тарелки и может даже не верить, что левая рука и нога принадлежат ей.

— Потому что лево для нее не существует? — переспрашивает Боб.

— Именно так, да.

— Это выправится? — спрашивает Боб.

— Может, да, а может, и нет. У некоторых пациентов симптомы рассасываются в первые несколько недель, когда проходит воспаление и мозг исцеляется. Но у некоторых такое состояние сохраняется, и лучшее, что можно сделать — научиться с ним жить.

— Без левой стороны, — уточняет Боб.

— Да.

— Она, кажется, даже не замечает, что ее нет, — говорит Боб.

— Да, это верно для большинства пациентов в острой фазе сразу после травмы. Она по большей части не осознает того, что чего-то не воспринимает. Не замечает, что у всего отсутствует левая сторона. Для нее все на месте и все нормально.

Я, может, и не осознаю, что чего-то не воспринимаю, но доктор Квон и Боб, похоже, не осознают, что я все-таки здесь.

— Ты знаешь, что у тебя есть левая рука? — спрашивает меня Боб.

— Конечно же, я знаю, что у меня есть левая рука, — отвечаю я, обескураженная нелепым вопросом.

Но потом я обдумываю этот нелепый вопрос. Где моя левая рука? Понятия не имею. О господи, где моя левая рука? А как насчет левой ноги? Ее тоже нет. Я шевелю пальцами правой ноги. Пытаюсь послать такой же приказ левой ноге, но мой мозг возвращает его с пометкой «Извините, такого адреса не существует».

— Боб, я знаю, что у меня есть левая рука, но не представляю, где она.

Глава 9

Я в больнице уже почти две недели. Меня перевели из реанимации в отделение неврологии, где я в последние пару дней работаю любимой морской свинкой доктора Квона. Он хочет побольше узнать о синдроме игнорирования, прежде чем меня отправят на реабилитацию. Доктор Квон говорит, что это состояние не так уж изучено, и эта новость кажется мне более чем удручающей. Но может быть, он откроет на моем примере что-нибудь такое, что продвинет клиническое понимание синдрома игнорирования вперед. И может быть, это мне поможет. Я рада сотрудничеству, потому что изучение моего состояния подразумевает только вопросы, головоломки, ручку и бумагу, а не уколы, анализы крови и томограммы мозга. И все это занимает довольно много времени, которое иначе мне было бы нечем заполнить, кроме навязчивого беспокойства по поводу работы, тоски по Бобу и детям и разглядывания люминесцентной лампы и облупившейся краски на потолке. Так что мы с доктором Квоном проводим время с пользой и удовольствием.

Отвечая на вопросы и решая головоломки, я стараюсь работать с доктором Квоном совместно; как ни странно, я нахожу это увлекательным по сравнению с безнадежным страхом, что я больше никогда не замечу ничего слева от меня и не научусь этим пользоваться. Я даже не осознаю, что что-то проигнорировала, пока доктор Квон или кто-нибудь из моих терапевтов или медсестер не скажет мне, что я пропустила. А когда я понимаю, как много всего для меня не существует, то вместо того, чтобы заливаться слезами или стенать «О, как это ужасно, это поистине чудовищно», я выдавливаю из себя самую позитивную мысль, какую только могу придумать. Обычно это что-то вроде «вау!». Чувствую я себя при этом так, будто мэр Думсвилля предлагает мне ключи от города, но я изо всех сил стараюсь даже не заглядывать за городские ворота.

Кроме того, мне очень нравятся тесты с рисунками. Кажется, прошел миллион лет с тех пор, когда я повсюду таскала с собой блокнот для рисования. В колледже я специализировалась по экономике, но набрала почти столько же курсов по графическому дизайну, живописи и искусствоведению. Я пытаюсь вспомнить, где на моем захламленном чердаке сложены альбомы, но не могу их найти. Возможно, они где-то слева. Надеюсь, я их не повыбрасывала.

Доктор Квон просит меня нарисовать цветок, часы, дом, лицо.

— У вас очень красиво получается, — говорит он.

— Спасибо.

— Вы нарисовали все лицо?

— Да.

Я смотрю на свой рисунок с гордостью и любовью: я нарисовала Люси. Пока я восхищаюсь ее милым личиком, в мою голову закрадывается сомнение.

— Разве нет?

— Нет. Сколько глаз обычно у людей?

— Два.

— Вы нарисовали два?

Я смотрю на портрет Люси.

— По-моему, да.

Доктор Квон щелкает ручкой и что-то пишет. Он пишет что-то нехорошее про мой портрет Люсены-Гусены, а никто не имеет права этого делать. Я пододвигаю лист бумаги к нему:

— Теперь вы нарисуйте лицо.

Он в секунду рисует простой смайлик.

— Вы нарисовали все лицо? — спрашиваю я.

— Да.

Я как можно сочувственнее щелкаю ручкой высоко в воздухе, а потом будто бы делаю записи на невидимом планшете.

— Что вы пишете, доктор Никерсон? — спрашивает Квон, изображая глубочайшую заинтересованность.

— Разве у людей нет ушей, бровей, волос? Боюсь, вы в очень тяжелом, хотя и любопытном состоянии, доктор.

Он смеется и добавляет посередине линии рта высунутый язык.

— Верно, верно. Обычно нашему мозгу не нужны все подробности, чтобы достроить целое. Вот, например, слепое пятно. У всех нас есть слепое пятно там, где зрительный нерв выходит из сетчатки, но обычно мы не видим пустого пространства в поле зрения, потому что наш мозг достраивает картину, — говорит доктор Квон. — Возможно, вы делаете именно это. Вы опираетесь только на правую половину, достраивая целое, и ваш мозг бессознательно заполняет пустоты. Замечательное наблюдение. Поистине поразительно.

Мне приятны его внимание и лесть, но я знаю: то, что восхищает высоколобого доктора, наверняка покажется жутким и странным миру за пределами этой палаты. Я хочу нарисовать оба глаза Люси. Я хочу обнять Чарли обеими руками, поцеловать обе пяточки Линуса и увидеть Боба целиком. И я недалеко уйду, если буду читать только правую сторону экселевской таблицы. Мне нужно, чтобы мой мозг снова научился видеть то, что слева, где бы это лево ни находилось, и перестал так много домысливать. От домыслов одни только неприятности.