Стеклянный Дворец - Гош Амитав - Страница 28

Как-то раз, когда они ехали в карете, Долли с Канходжи перебросились парой резких слов через окошко. Довольно быстро завязалась перебранка, и Долли будто забыла о присутствии Умы. Время от времени она делала попытки взять себя в руки и, как обычно, продолжить показывать достопримечательности и вспоминать анекдоты о разных деревушках. Но всякий раз гнев брал вверх, и она снова набрасывалась на кучера.

Ума была заинтригована, ведь говорили эти двое на конкани и она ничего не понимала. О чем они могли спорить так яростно – просто настоящий семейный скандал?

– Долли, Долли, – потрясла она подругу за колено, – что, черт возьми, происходит?

– Ничего. – Долли плотно сжала губы. – Ничего особенного. Все в порядке.

Они направлялись в храм Бхагавати, что стоял на голой скале над бухтой, окруженный стенами средневековой крепости Ратнагири. Едва гаари остановилась, Ума подхватила Долли под руку и повела к полуразрушенным бастионам. Они взобрались на зубчатую стену и огляделись. Под ними стена уходила отвесно вниз, обрываясь в море сотней футов ниже.

– Долли, я хочу знать, в чем дело.

Долли растерянно покачала головой:

– Я хотела бы рассказать, но не могу.

– Долли, ты не можешь взять и наорать на моего кучера, а потом отказываться говорить, о чем шла речь.

Долли заколебалась, и Ума продолжила настаивать:

– Ты должна сказать мне, Долли.

Закусив губу, Долли пристально посмотрела прямо в глаза подруге.

– Если я скажу, обещаешь не рассказывать администратору?

– Да, конечно.

– Даешь слово?

– Официально. Даю слово.

– Дело касается Первой принцессы.

– Продолжай.

– Она беременна.

Ума ахнула, в изумлении прижав ладонь к губам.

– А кто отец?

– Мохан Савант.

– Ваш кучер?

– Да. Вот поэтому ваш Канходжи так злится. Он дядя Моханбхая. Их семья хочет, чтобы королева дала согласие на брак, чтобы ребенок не родился бастардом.

– Но, Долли, как может королева позволить своей дочери выйти замуж за кучера?

– Мы не считаем его простым кучером, – резко возразила Долли. – Для нас он Моханбхай.

– Но его семья, его происхождение?

Долли с отвращением взмахнула рукой.

– Ох, индийцы, – фыркнула она. – Все вы одинаковы, все помешаны на ваших кастах и организации правильных браков. В Бирме женщина, если она любит мужчину, свободна делать что пожелает.

– Но, Долли, – возразила Ума, – я слышала, что королева крайне щепетильна в подобных вопросах. Она считает, что в Бирме нет мужчин, достойных ее дочерей.

– Это ты про список будущих мужей? – Долли засмеялась. – Но, понимаешь, это просто имена. Принцессы ни с кем из них и знакомы не были. Выйти замуж за кого-то из них дело сложное, государственное. А вот то, что произошло между Моханбхаем и принцессой, вовсе не сложно. Это как раз очень просто: они обычные мужчина и женщина, которые провели вместе годы, живя внутри одних и тех же стен.

– Но королева? Неужели она не гневается? А король?

– Нет. Видишь ли, все мы очень привязаны к Моханбхаю, а Мин и Мибия больше других. Думаю, мы все немного любим его, каждый по-своему. Он вместе с нами прошел через все, он всегда оставался рядом. Мы, в некотором смысле, живы благодаря ему, он помог нам сохраниться в добром здравии. Единственный человек, который огорчен случившимся, это сам Моханбхай. Он думает, что твой муж посадит его в тюрьму, когда обо всем узнает.

– А принцесса? Как она себя чувствует?

– Как будто родилась заново, как будто ее вызволили из дома смерти.

– А ты, Долли? Мы никогда не говорили о тебе и твоем будущем. Есть ли у тебя планы выйти замуж, иметь собственных детей? Ты никогда об этом не задумывалась?

Долли прислонилась к стене, глядя на бушующее внизу море.

– Сказать по правде, Ума, раньше я все время думала о детях. Но как только мы узнали о ребенке принцессы – ребенке Моханбхая, – случилась странная вещь. Все подобные мысли разом улетучились из моей головы. Сейчас, просыпаясь, я чувствую, что это мой ребенок, что он растет внутри меня. Сегодня утром я слышала, как девочки расспрашивали Первую принцессу: “Малыш растет?”, “Ты чувствовала ночью, как он ворочается?”, “Это малышка? Где сейчас ее пяточки?”, “Можно потрогать ее головку?” А мне не нужно было ни о чем спрашивать, я чувствовала, что могу ответить на любой такой вопрос, как будто это мой собственный ребенок.

– Но, Долли, – мягко проговорила Ума, – это не твой ребенок. Как бы тебе ни хотелось, но он не твой и никогда не будет твоим.

– Тебе это, должно быть, кажется очень странным, Ума. Я понимаю, как это выглядит для человека со стороны, такого, как ты. Но для нас все иначе. В Аутрем-хаус мы живем очень тесной жизнью. Каждый день на протяжении двадцати лет мы просыпаемся под одни и те же звуки, слышим одни и те же голоса, видим одни и те же лица и пейзажи. Нам пришлось довольствоваться тем, что имеем, искать то счастье, которое можем найти. Для меня не имеет значения, кто вынашивает этого ребенка. В глубине души я чувствую, что несу ответственность за его зарождение. Достаточно того, что он приходит в нашу жизнь. Он станет моим.

Взглянув на Долли, Ума увидела, что глаза ее полны слез.

– Долли, разве ты не видишь, что после рождения этого ребенка все изменится? Привычная вам жизнь в Аутрем-хаус закончится. Долли, ты должна уйти, пока можешь. Ты вольна уйти – лишь ты остаешься здесь по своей воле.

– И куда я пойду? – улыбнулась Долли. – Это единственное место, которое я знаю. Это мой дом.

10

Когда полные тиковых бревен чаунги, порожденные муссоном, вливались в Иравади, это было похоже на столкновение поездов. Разница заключалась в том, что эта катастрофа непрерывно нарастала, длилась много дней и ночей, несколько недель. Река к тому времени превращалась в разбухший яростный поток, изнуренный перекрещивающимися течениями и изрытый водоворотами. Когда притоки врывались в реку, двухтонные бревна, кувыркаясь, взлетали в воздух, пятидесятифутовые стволы подпрыгивали над водой, словно запущенные озорниками плоские камешки. Грохот напоминал артиллерийскую канонаду, а звуки взрывов разносились на многие мили вглубь материка.

Именно в этих местах, где река встречалась со своими притоками, прибыль тиковых компаний подвергалась максимальному риску. В это время года течение Иравади становилось настолько стремительным, что дерево можно считать потерянным, если его быстро не доставить к берегу. Именно здесь по необходимости бревна передавали от наземных носильщиков водным, от у-си и слонов – матросам и плотовщикам.

Слияния водных потоков охраняли специальные ловцы, которые вытаскивали бревна из реки, за скромные три анна за бревно пловцы устраивали живую сеть через всю реку, вытягивая стволы из бурного течения и направляя к берегу. К началу сезона целые деревни снимались с места и перебирались к реке, занимая удобные позиции. Дети дежурили вдоль берега, в то время как старшие по грудь в воде шныряли между гигантскими стволами, пританцовывая вокруг бурлящих тиковых водоворотов. Некоторые из ловцов возвращались на берег, лежа ничком на пойманном бревне, другие сидели верхом, свесив ноги. Были и те, кто стоял в полный рост, цепкими пальцами ног управляя вертлявым, поросшим мхом стволом, – это были владыки реки, признанные ловцы-мастера.

Доставленные к берегу бревна пришвартовывали и закрепляли. Когда их набиралось достаточно, опытные плотогоны связывали их вместе в плот. Все плоты были одинакового размера, количество бревен установлено распоряжением компании, ровно триста шестьдесят в каждом, круглое число – тридцать дюжин. По одной тонне или даже больше на бревно – каждый такой плот имел тоннаж небольшого линкора, а его палуба вполне могла вместить ярмарку или армейский плац. В центре каждой из этих плавучих платформ стояла хижина, выстроенная плотогонами для команды. Как и временные жилища в тиковых лагерях, эти плавучие хижины возводились за считаные часы. И точно так же они были совершенно одинаковыми в плане, но всегда различными по исполнению – одна выделялась быстрорастущими побегами дикого винограда, другая – курятником или даже навесом для свиньи или козы. На каждом плоту имелась высокая мачта и шест с охапкой травы на верхушке – подношение речным натам. Прежде чем отправить плоты в плавание, им присваивали номера, которые должны быть вывешены на мачтах вместе с флагом компании, которой они принадлежат. Плоты двигались только от рассвета до заката, покрывая в день от десяти до пятнадцати миль, приводились в движение исключительно течением реки и управлялись лишь веслами. Путешествие в Рангун из дальних лесов могло занять пять недель или даже больше.