Двойной контроль - Сент-Обин Эдвард - Страница 37

– Может быть, программа помогает именно потому, что она – известная нереальность, – предположил Сол.

– Я сказала Мартину примерно то же самое, но он сомневается, что положительный эффект дает о себе знать на когнитивном уровне. Он много лет работает с параноидными шизофрениками и знает, что, например, если пациента, который боится переполненных поездов, привести в подвал, увешать тяжелым оборудованием и поместить в симуляцию пассажирского вагона, бедняга решит, что проводят сатанистский ритуал, чтобы свести его с ума.

– Почему же программа дает успешные результаты?

– Потому что запуганные пациенты, привыкшие к грубому обращению, попадают в среду, где специалисты относятся к ним сочувственно, заботятся о них, обещают найти решение их проблем, внимательно выслушивают и так далее. И это дает прекрасные результаты.

– Очередное плацебо, – сказал Хантер.

– Да, – кивнула Люси. – Как уже говорилось, в очень широком смысле слова: о пациентах заботятся те, кто знает, что делает. Когда между пациентом и специалистом устанавливаются доверительные отношения, то в игру вступают и другие причины: возможно, виртуальная реальность находит место в нарративе для внутреннего голоса, дает ему возможность выражения, проецирует его, вычленяя пугающий элемент.

– С этим «открытым плацебо» надо разобраться, – сказал Хантер.

– Я займусь, – сказал Сол.

– А я уже занимаюсь, – сказала Люси.

– А как насчет положительных эффектов раннего обеда, пока Сол не уехал в аэропорт?

– Прекрасно! – Люси соскользнула с гамака, преисполненная благодарности за уход и заботу, но в то же время опечаленная тучами, грозившими затмить в ее жизни всю эту доброту и благорасположение.

16

Узнав о том, что у Оливии будет ребенок от Фрэнсиса, Лиззи неподдельно возликовала. Она обожала Фрэнсиса, с нетерпением дожидалась внуков и полагала, что Оливия, сама будучи нежеланным ребенком, захотела родить потому, что рана, нанесенная трагической историей ее рождения, наконец-то затянулась. Мартин, у которого на утреннем приеме был Себастьян, подозревал, что в искренней радости крылись и проявления иных чувств, но не мог обсудить это ни с кем из присутствующих, да и сам, среди общих восторгов, пока не вполне осознавал все возможные последствия. Рожать Оливия собиралась в Королевской бесплатной больнице, неподалеку от родительского дома, и спросила, можно ли им с Фрэнсисом после рождения ребенка погостить в Белсайз-Парке подольше. Мартин, терзаясь смутным подозрением, что его самый трудный пациент, приходивший на прием в этот самый дом три раза в неделю, может быть дядей его внука или внучки, совершенно не представлял себе, к чему все это может привести.

Потом Оливия уехала в Хоуорт, а Мартин, за пятьдесят минут до прихода первого пациента, удалился в святилище своего кабинета. Усевшись в старое кресло, он смотрел на летний сад, размышлял о привычке Себастьяна выскакивать туда в моменты особого напряжения, и не мог отделаться от воспоминаний о том, как в детстве Чарли и Оливия бегали по этому саду или как их, совсем маленькими, катали в коляске по лужайке, пока они не уснут, – Лиззи ужасно гордилась тем, что до сих пор не избавилась от коляски, хотя подросшие дети с некоторым беспокойством посмеивались над сентиментальностью матери (для кого она ее бережет?), а потом коляску – не без труда, боком – втиснули на чердак. Эти воспоминания то и дело накладывались друг на друга, пока Мартин заваривал себе кофе у шкафа, в котором, подальше от прожорливых пациентов, прятались маленький холодильник, чайник и печенье.

Что ж, в январе дверь будет заперта, да и Оливия вряд ли захочет гулять с новорожденным по саду в холодные, пасмурные дни. Однако же в солнечное утро она наверняка выйдет на свежий воздух в этот фешенебельный уединенный уголок, в «безопасное место», и внезапно обнаружит, что в цокольном этаже неведомый ей близнец безумно вопит или в диком ужасе прячется за шторами. Другие пациенты Мартина обычно укладывались на кушетку и начинали изрекать спонтанные ассоциации, кто глядя в потолок, кто закрыв глаза, не обращая внимания на приглушенные звуки домашней жизни, долетавшие до кабинета: редкие, еле слышные телефонные звонки или едва различимый стук захлопнутой входной двери. Они вряд ли заметят кого-то в саду, а если заметят, то мельком упомянут об этом, но для Себастьяна, который то и дело вскакивал с кресла или оглядывался, младенец в любящих материнских объятиях станет мощным раздражителем. На текущей стадии терапии детский плач покажется Себастьяну еще одним призрачным голосом, мучительным звуковым сопровождением его истерзанной души. Даже если к январю ему полегчает и он будет в состоянии понять, что это просто младенец, он все равно не вынесет вида того, как ребенка холят и лелеют.

Убеждение Мартина в том, что Себастьян – брат-близнец Оливии, зиждилось на странной гармонии совпадений между сведениями, полученными в ходе психотерапевтических сеансов, и рассказами Карен о детстве брата Оливии. Однажды, ближе к концу отпущенного ему часа, после долгой и в некотором роде общей аллегории безудержного гнева и бессильных нападок – «там, где хранят бомбы… оружие и трупы, пронзенные пулями…» – Себастьян признался, что, когда ему исполнилось восемнадцать, Тэннеры рассказали о его усыновлении, но о матери говорить избегали, упомянув лишь, что она была «дурной женщиной», которая его не хотела, и что жила она «в районе „Арсенала“». В общем, заключили они, если он жаждет с ней встретиться, то пусть ищет ее сам. Загадочный «склад боеприпасов» и «оружейники» в спонтанных ассоциациях Себастьяна оказались не метафорами, а историческими и географическими отсылками. Мартин знал, что Карен жила неподалеку от стадиона футбольного клуба «Арсенал»; знал он и то, что Себастьян с Оливией ровесники и, хотя своей полной даты рождения пациент пока еще не назвал, родился он в том же месяце, что и Оливия; он знал об ожогах, оставленных сигаретами, в рассказах пациента превратившихся в пулевые ранения, и знал, что брата-близнеца Оливии сдали в приют в том же возрасте, что и Себастьяна. Доказательства стучались в дверь, но Мартин отказывался наводить официальные справки о личности пациента, поскольку предпочитал работать с информацией, полученной в ходе сеансов, храня ее в плотно закупоренной колбе психоаналитического процесса. Теперь он задумался, не проще ли разузнать конкретные факты. Кто такой Себастьян – брат-близнец Оливии или нет? Однако же осознание того, что он никогда бы не решился на такой шаг ради Себастьяна, потому что официальная информация внесла бы чужеродный словарный запас в символический лексикон, который они составляли вдвоем, не давало Мартину возможности оправдать желание разведать побольше лишь затем, чтобы удовлетворить свое любопытство и развеять тревогу. Разумеется, можно было обсудить проблему с Лиззи, но и этому Мартин противился. Она была психотерапевтом, а теоретически ему позволялось обсуждать трудные случаи с коллегами, но вдобавок она была его женой и матерью Оливии. Только соблюдая абсолютную конфиденциальность, можно было подвести Себастьяна к осознанию своей внутренней сути, не запятнав ее недоверием и смятением, которые пациент испытывал всю свою жизнь. Безусловно, можно было обратиться за советом в этическую комиссию, но Мартин был ведущим психоаналитиком, и этическая комиссия чаще обращалась за советами к нему.

Почему все так сложилось? В том, что посторонний человек, да еще и враждебно настроенный, может оказаться близким родственником, сквозил какой-то непрошеный Софоклов трагизм, будь то дочь, впервые встречающая своего безумного брата, оказавшегося отцовским пациентом, или сумасшедший дядя, ненавидящий и ревнующий своего новорожденного племянника, внука Мартина. Тревожащее переплетение семьи и психотерапии лежало в основе самой профессии. Анна Фрейд, знаменитая пациентка своего отца, так и не вышла замуж, потому что ни один мужчина не мог сравниться с ее героем, который помог ей обрести сокровища самопознания и заглянуть в глубины подсознания. Кровосмесительный подтекст прослеживался довольно ясно, точнее, должен был бы быть ясен для тех, кто во всем прослеживал кровосмесительный подтекст, однако же к кому мог бы Фрейд направить свою дочь и как он мог лишить ее уникальных благ, которые сулило совершаемое им революционное открытие? В те времена не существовало никаких ограничений, но впоследствии психоаналитический процесс потребовалось оградить от злоупотреблений и порочных практик, неосмотрительности, превышения полномочий, всевозможных контртрансференций, неадекватной подготовки и прочих трудностей, возникающих при создании надежных привязанностей к психоаналитику для того, чтобы превратить действенную зависимость пациента в его действенную независимость. Мартин, будучи одним из самых ревностных защитников этих границ, больше всего опасался невольно их нарушить, и тем не менее причины, породившие этот взрывоопасный арсенал проблем, были достаточно просты и благонамеренны: Мартин решил принимать Себастьяна на дому, поскольку считал, что пациенту необходимо больше сеансов. У кабинета был отдельный вход, и обычно в доме находилась только Лиззи, принимавшая своих пациентов у себя; их кабинеты разделяли два этажа. Оливия приезжала домой по вечерам или на выходные, когда приема не было. Вдобавок она была закаленной дочерью двух психотерапевтов; Мартин начал принимать пациентов на дому, только когда дети пошли в младшую школу, а Лиззи дождалась, когда они покинут родительское гнездо. Когда Себастьян стал пациентом Мартина, Оливия только начала встречаться с Фрэнсисом и еще не познакомила его с родителями.