"Фантастика 2025-168". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 900

Он чуть склонил голову, но не ответил.

— Твои пациенты, наверное, восхищаются тем, как хорошо ты сохранился. Супруга… — она запнулась. — Супруга, наверное, тоже.

— Она ничего не знает о моем прошлом, — поспешно перебил её Нечаев. — Я познакомился с Оленькой позже. Она согласилась выйти за меня замуж, несмотря на видимую разницу в возрасте.

— Ты заплатил ей за этот брак, — холодно отрезала Яблокова. — Купил себе фамилию, положение, спокойную жизнь. Всё, что было нужно.

— План был такой, — согласился он, и голос его прозвучал почти отстранённо. — Именно так всё и задумывалось.

На миг повисла тишина. Он будто собирался с силами. А потом тихо добавил:

— Но мы с Оленькой… с Ольгой… — голос его сбился, он замолчал, опустив голову. Как будто признаться в чём-то дальше было бы уже не просто нарушением плана, а предательством самого себя.

— Если бы можно было всё вернуть назад… — тихо продолжил Нечаев. — Я бы никогда не…

— У жизни нет версии «если», — оборвала его Людмила Фёдоровна. — Мы живём сегодня. После того, что уже совершили. После боли, после ошибок. И я до сих пор не понимаю, как ты с этим продолжал жить все эти годы. Как можно смириться с тем, что ты предал того, кто доверял?

— Люба… — выдохнул он.

— Теперь у меня другое имя, — ровно ответила она. — Другая жизнь. Жизнь после долгих лет… после того, как ты меня убил. Я ведь тоже не могла отпустить прошлое. Только у меня не было выбора. Всё это время я была мертва.

— Не говори так, — попросил Нечаев. — Ты страдала, но время лечит. Оно сглаживает.

— Я была мёртвой, — повторила Яблокова, и её голос дрогнул. — Не в переносном смысле. Мёртвой. Моё тело всё это время лежало в подвале моего дома. В гробу. Одиноко. Безымянно. А моя душа томилась в ловушке. Я не могла выйти за порог, не могла уйти. Я жила в замкнутом круге из боли, из памяти, из твоего предательства.

Он попытался что-то сказать, но слова будто застряли в горле.

— День за днём я вспоминала, как ты ушёл, — продолжила она, — как оставил меня там, зная, что никто не спасёт. И это предательство — оно не отпускало. Оно держало мою душу за гранью. А ты… ты построил себе новую жизнь. Лекарь. Муж. Человек с чистой биографией.

В её голосе не было крика. Лишь суровая правда.

Мужчина побледнел, как будто только сейчас осознал, что всё это не дурной сон и не игра памяти. Он показался вдруг чужим в собственном кабинете. Попятился, не глядя на преграды, и тяжело опустился в кресло у стены.

— Одно из украшений… то самое, что я считала просто дорогой безделушкой… — тихо сказала Яблокова, — оказалось артефактом. Оно держало моё тело в стазисе. Все эти годы.

— Я не знал… — прошептал Родион, потрясённо глядя на неё, будто боялся, что она исчезнет.

— Иначе бы добил? — с усмешкой уточнила она, устало склонив голову.

На её лице промелькнуло страдание, почти неуловимое. Но исчезло мгновенно — как вспышка, которую успел заметить только тот, кто слишком хорошо её знал.

— Я жалел… — выдохнул он. — Все эти годы. Каждый день.

Он ударил себя кулаком в грудь — жест скорее отчаянный, чем драматичный. В глазах проступила влага, но он не вытирал слёз.

— Я был слабым, — выговорил он. — Мне надо было отказаться. Сказать: «нет». Но я испугался. Захотел выжить. Сохранить свою шкуру… ценой твоей жизни.

— А я думала, дело в деньгах, — спокойно произнесла Яблокова. — Всю свою посмертную жизнь я была уверена, что ты просто продал меня. Как ненужную вещь.

— Нет, — едва слышно пробормотал он. — Всё было иначе. Я связался с человеком… страшным человеком. Его звали Рипер.

Она приподняла бровь.

— Даже так?

— Он хотел, чтобы я помог ему. Но не сказал, в чём именно. Я дал слово… по глупости, по молодости… Он обманул меня. Сказал, что я должен буду лишь отвлечь одного человека, и всё.

— Меня, — твёрдо подтвердила она, губы скривились в холодной усмешке. — Ты отвлёк меня от защиты собственной жизни. Блестящая работа, Родион.

Он закрыл глаза.

— Я знаю, что прощения мне нет… И не прошу…

Вместо ответа Яблокова с силой смахнула с полки несколько фарфоровых фигурок. Те разлетелись по полу, крошась на острые обломки. Один из осколков прокатился почти до ноги Родиона и застыл. Но мужчина не пошевелился.

— Какого прощения ты ждешь? — прошипела она. Воздух дрогнул от жара. — Предатель. Подонок…

— Всё так, — признал он, выпрямляясь медленно, словно кости вдруг стали тяжелыми. Но всё же поднялся. Не сразу, с натугой он взглянул на неё прямо. — Я заслужил наказание. Ты имеешь право на месть.

Я не выдержал. Подступил ближе к зеркалу, почувствовал, как стекло нагрелось от напряжения — и прохрипел, почти не разжимая зубов:

— Василий. Протащи меня туда.

— Уверены? — тихо и, как мне показалось, слишком спокойно уточнил призрак.

— Я сказал…

Но Яблокова перебила и его, и меня — вдруг, неожиданным, горьким смехом.

— Месть?.. — переспросила она и качнула головой. — Я грезила об этом. О том, как однажды найду тебя и сотру в пыль. До праха костей. Без следа. Я мечтала об этом ночами, пока стояла в тишине своей гробницы, неспособная забыть ни твои глаза, ни то, как ты от меня отвернулся.

Её голос дрогнул, но она не позволила себе замолчать. В этом голосе не было истерики. Была боль — старая, но всё ещё живая. Боль человека, который слишком долго не говорил о ней вслух.

— Ты в своём праве… — глухо проговорил лекарь.

Она не ответила сразу. Лишь повернулась к ближайшему зеркалу — тому самому, в котором мы её видели, — и замерла, вглядываясь в своё отражение. Под глазами залегли тени, губы сжались в тонкую упрямую линию. Всё её лицо словно натянулось, заострилось. Секунда — и перед нами стояла уже не женщина, а та, что вернулась из мрака. Почти призрак.

— В своём праве, — повторила Яблокова, уже другим голосом. Будто разговаривала не с Нечаевым, а с самой собой. Как с кем-то, кто знает больше всех. Потом медленно обернулась и метнула взгляд через плечо:

— И ты даже не попытаешься спастись?

— Я хочу… — он осёкся, будто эти слова давались ему тяжелее, чем любое признание. — Я хочу написать признание.

Она вскинула бровь. В глазах — ни удивления, ни веры.

— Чтобы очистить совесть? Думаешь, это поможет тебе попасть на ту сторону и начать новую жизнь?

— Чтобы тебя не наказали за месть, — ответил Родион. Голос дрогнул, но не сорвался. — Я изменился. Я не тот, кем был тогда. И это не искупление… я понимаю. Но я должен сделать хоть что-то. Я тебе должен.

На миг в комнате воцарилась тишина. И только потом Яблокова чуть кивнула.

— А вот это правда, — сказала она тихо. — Ты мне должен. И именно за этим я пришла.

Нечаев нахмурился, но даже не потянулся к плетению, чтобы вызвать тотем. Он смотрел на Яблокову с настороженной обречённостью, как на человека, от которого ждал удара, но не собирался защищаться.

— Я тоже изменилась, — устало сказала она и носком туфли подвинула осколок фарфора, тот негромко хрустнул под каблуком. — У меня появилась семья. Настоящая.

— Я всё поясню в записке, — глухо проговорил Родион. — Ни один судья тебя не накажет…

— А говоришь, что изменился, — перебила она и едва заметно качнула головой. — До сих пор думаешь, что я стану, как ты. Ударю и молча уйду.

Он чуть подался вперёд, развёл руки, будто пытаясь удержать разговор в границах.

— Люба… чего ты хочешь?

— Никогда и нигде не говори о том, что знал меня, — проговорила она ровно, почти без эмоций. — Не вздумай даже упоминать, что мы когда-то были знакомы. Понял?

Он открыл рот, но слова застряли. А потом — как будто догнал. Лицо его изменилось, дрогнуло, на миг побледнело.

— Ты… ты всё это время оставалась в том доме… — прошептал он. — Там теперь живёт он… Чехов. Он вселился в него…

Пауза.

— Арина… она… моя дочь…?

Он едва не пошатнулся, и рядом с ним тут же, с глухим звоном активировался тотем. Ангел, высокий, светящийся, с развернутыми крыльями, заслонил собой всю стену. Но Яблокова даже не вздрогнула.