Дом, где живет лето - Мур Мег Митчелл - Страница 8

Однажды на столике для почты Луиза находит письмо, адресованное Стивену; они ездят в почтовое отделение Совьего Клюва на вершине холма раз в день, чтобы отвезти и забрать письма. На конверте связный почерк Эбигейл – наверное, она последний ребенок на планете, кто пишет курсивом, – и конверт не запечатался. Не успев осознать, что делает, Луиза, скользнув рукой в конверт, вытаскивает лист цветной бумаги, подаренной Эбигейл на Рождество; лист исписан авторучкой, которую Эбигейл долго у нее выпрашивала. (Эбигейл точно не из этого века; недавно она говорила, что хочет научиться резьбе по дереву. Резьбе по дереву!)

Луиза улыбается и кладет руку на грудь. Дети. Она наклеивает на конверт марку.

В Совьем Клюве Луиза радуется маленьким домашним делам. В Бруклине они ее мучают. (Подарок на день рождения подруге Эбигейл, Джейни! Заменить масло в минивэне! Запись к оптометристу у Мэтти!) Утром Энни говорит, что кто-нибудь должен сходить на почту и купить омаров в местном магазинчике на пристани. Вызывается Луиза. На телефонном столике под слоем всякой всячины (раскрытое и брошенное «Лебединое лето», которое читает Эбигейл, корочки от сэндвича Клэр?) отыскиваются ключи от машины, когда по лестнице спускается отец и спрашивает:

– Собралась куда-то?

– Да, пап.

Луиза разглядывает его. На нем темно-синяя рубашка поло и штаны цвета хаки. Волосы аккуратно расчесаны на пробор. Он свежевыбрит, можно учуять его любимый одеколон «Роял Маск». Отец выглядит… нормально. Взгляд открыт и ясен, спина прямая.

– Я еду на почту, а потом за омарами. – Она колеблется мгновение, затем ругает себя за колебания. – Хочешь со мной?

Он кивает:

– Да. Да, хочу. На почту и за омарами.

Почтовое отделение всего в миле от дома, но Луизе неспокойно. Сколько раз они ездили за омарами вдвоем, Луиза и Мартин? Несколько раз за лето, тридцать девять лет подряд… Но теперь что за Мартин будет рядом с ней?

Они едут вверх по холму, минуя поворот на старые лесовозные дороги, мимо домов (скромнее, чем Смотровая башня) на другой стороне, и Луиза ловит себя на мысли об учительнице обществознания, которая преподавала у них в восьмом классе, миссис Вольф.

Когда Луиза была в последнем классе средней школы Уэйнфлит в Портленде, миссис Вольф попросила достопочтенного Мартина Р. Фицджеральда рассказать восьмиклассникам о своей работе в Высшем суде штата Мэн, – его пока не избрали в Федеральный окружной суд. Господин судья был занят и мог уделить школьникам только сорок пять минут, так что миссис Вольф собрала всех разом в актовом зале, где судья говорил с ними со сцены. Луиза помнит, в каком ужасе была от этой затеи: стать объектом всеобщего внимания в восьмом классе – хуже не придумаешь! Зато миссис Вольф была на седьмом небе. (Теперь, взрослой, Луиза понимает, что миссис Вольф, мать-одиночка с восьмилетними близнецами на руках, вероятно, заигрывала тогда с отцом.)

Что она помнит о том школьном собрании, сидя за рулем, по дороге к почтовому отделению Совьего Клюва? Она помнит, какой отец был внушительный. Помнит, какой у него был голос – глубокий, ровный, уверенный. Помнит, что когда он заговорил, одноклассники сидели завороженные. Еще помнит, как Клэй Хансен спросил, бывает ли, что у судьи под мантией одно нижнее белье или вообще ничего? (Мартин не знает случаев.) Она помнит, чему наставлял их отец, повторяя снова и снова, потому что искренне верил в то, что говорил, и сам жил этим: Пусть с тобой мир станет лучше.

Луиза решает попытаться.

– Пап? А помнишь, как ты приходил ко мне в школу, когда я была в восьмом классе? – Она бросает на него взгляд. Он кивает – но точно ли он помнит?

– Конечно. Вещал со сцены в Уэйнфлите. – Он ухмыляется.

– Верно, – говорит Луиза. – Верно, папа!

– А там, помню, был лось, – продолжает Мартин. Он указывает на небольшой пруд через дорогу.

Луиза паркуется возле магазинчика рядом с почтой и оборачивается к отцу. Он помнит, что в пруду был лось! Сердце начинает биться чаще.

– Я тоже помню, – говорит она. – Целый день было не проехать, все хотели поглазеть. Такой большой лось. Я думала, они меньше.

Почта, пристань, человек в забродниках, который может определить вес омаров на глаз с точностью до четверти унции, потому что занимается омарами с тех пор, как пешком под стол ходил. Возвращаясь из гавани, они снова едут под гору, и Мартин спрашивает:

– Как там Стивен?

Как там Стивен? Сердце подпрыгивает. Впервые с тех пор, как они приехали, Мартин вспоминает Стивена. Это хороший знак, правда ведь? Отец помнит прошлое и настоящее. Может быть, – эта мысль идет вразрез с многолетними исследованиями болезни и с наукой в целом, – но, может быть, ему становится лучше! Может быть, его мозг восстанавливается.

– Лучше всех, – говорит Луиза. – Страшно занят на работе.

Она почти решается рассказать о Стивене и об их соглашении. Какое облегчение – перестать быть родителем и снова превратиться в ребенка, чтобы кто-то решал твои проблемы, а не оставлял на тебя свои! Луиза опускает стекло и вдыхает чудесную смесь запахов: сосны, побережья, наносов ила – и впервые с апреля чувствует прилив надежды.

– Не пора бы вам подумать о детях?

Сердце обрывается. Она смотрит на Мартина.

– Папа… – Помнить название средней школы, о которой не говорили уже четверть века, но не помнить о существовании собственных внуков – как это возможно?

– Ну ничего, времени еще предостаточно, – шутливо говорит Мартин. – Действительно, к чему торопиться?

– Папа.

– Что?

– Неважно. – Она сворачивает на гравийную дорожку, слишком резко, и их обоих кидает влево.

Она передает отца в руки Барбары, а в игровой комнате находит мать. Та склонилась над вышивкой крестиком: маяк Совьего Клюва. Пока что она сидит у окна, но скоро, Луиза знает, переберется на лавочку в столовой, где с каждым часом свет все лучше и лучше.

– Стивен звонил, пока тебя не было, – говорит Энни, поднимая голову.

Внутри стягивается узел.

– По домашнему телефону? – спрашивает Луиза.

– По домашнему. Сказал, что пытался дозвониться на твой, со счета сбился, но не мог тебя застать.

Да, думает Луиза, потому что я не брала трубку. Она балансирует на тонкой грани: возмущение этим вторжением – в конце концов, у нее дети, у нее папа, ей нужно работать – и одновременно страх, что, ища поддержку в Стивене, она заговорит с ним об отце и потеряет даже ту хлипкую опору, которую с таким трудом удерживает в себе. Но есть мысль хуже: вдруг ей действительно потребуется поддержка Стивена, а он не поможет? Да и как он поможет – с постоянными эфирами и редакторским авралом. В его многолюдном и разноголосом «Слушай» ее тихое и отчаянное «Послушай!» просто потонет.