Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Барнс Дженнифер Линн - Страница 962

Я вытаскиваю стул из-под дверной ручки, обрушивая на пол лавину камней.

И замираю. Кругом полная тишина – если не считать стрекота двух-трех цикад, которые после семи, тринадцати или семнадцати лет беспробудного сна решили взять все от своей короткой жизни. Вообще у цикад очень странные отношения со сном и простыми числами. Я тоже кое-что знаю об этих насекомых, Карл.

Начинаю бегать по дому и срывать с окон жалюзи, гадая, мешали ли они какой-нибудь похищенной девочке определять время суток.

То ли омерзительный запах химикатов рассеялся, то ли я принюхалась.

Через пять минут все комнаты заливает свежий воздух и рассветное солнце. Я выбираюсь на улицу и дважды обхожу дом по кругу. Поверх колодца лежат листы фанеры, придавленные мотком колючей проволоки и тяжелым камнем. Одной мне такую тяжесть не поднять. Интересно, кто вырыл этот колодец? Дядя Карла? Сам Карл?

Ручей крошечный и весь затянут ряской – да, зря я вчера глотнула воды из той бутылки. Выкрикиваю имя Карла. Нет ответа. Помню, тренер меня наставлял: куда хуже скрываться от преследования при свете дня в незнакомом месте, чем ночью – в знакомом.

Стрекот усиливается, отчего и нервы у меня начинают шалить.

Нахожу на кухне ржавый столовый нож, пачку соленых крекеров в старой жестянке и три банки апельсиновой шипучки «Гаторейд» с истекшим сроком годности. Подбираю с земли несколько персиков и срезаю гнилые места. Да это не просто завтрак – настоящий пир!

С новыми силами можно браться за дело.

Итак, я опять в коридоре. Ручки с маргаритками улыбаются мне круглыми белыми личиками и желтыми глазками.

Они словно призывают: Открывай!

Самая большая дверца находится ровно посередине шкафа и подписана: «Большая Берта». Сразу вспоминаю Буффало Билла из «Молчания ягнят», который похищал толстых девушек, морил их голодом, а из лишней кожи потом шил себе костюм. Рейчел была худой.

Рывком открыв дверь, я обнаруживаю внутри старинную швейную машинку «Зингер» с продетой в иголку бежевой ниткой. Едва сдерживаю рвотный позыв.

Не знаю, можно ли ненавидеть Карла сильнее. Но с каждой секундой, что я провожу возле этого чудовищного шкафа, вдыхая его затхлую вонь, меня все глубже затягивает на дно.

Какой ящик выбрать? «Золушку» – потому что так он называл девушку под дождем? «Скарлетт» – потому что мы с сестрой миллион раз пересматривали «Унесенные ветром»? «Розу» – потому что это любимый цветок моей мамы?

За годы изысканий я хорошо усвоила одно: все жертвы одинаково важны. Каждая заслуживает право быть первой.

Точки пульса на моем теле стучат как бешеные. Я трогаю ручку «Золушки». Потом «Вивьен». «Мари-Луиза». «Джин». «София» и «Пенелопа». Начинаю распахивать все дверцы подряд, чтобы убедиться окончательно.

Передо мной – фотокамеры.

Карл назвал человеческим именем не только Джорджа, своего любимца и верного спутника в путешествиях по Техасу.

Он давал имена всем своим фотоаппаратам.

Объективы таращатся на меня, будто россыпь пустых глазниц.

Я запуталась в собственных чувствах. Что я сейчас испытываю? Облегчение – от того, что в шкафу не оказалось жутких трофеев? Мандраж – от того, что Карл до сих пор держит ситуацию в своих руках?

Я ощупываю дно отсека со швейной машиной и не нахожу ничего, кроме пыли. Выкладываю на пол Элеонору – старый объемистый «Кодак Дуафлекс», – и Джин, винтажный «Кэнон» с длинным объективом-гармошкой.

Пока я собирала информацию о Карле, то волей-неволей кое-что узнала о камерах – и теперь могу почти без труда опознать любую из тех, что лежат на полках шкафа. Внимательно ощупываю задние стенки отсеков, в которых покоились Элеонора и Джин. Ничего. Что ж, допустим, в шкафу хранится только коллекция камер.

Вдоль пола тянется один большой длинный ящик, которого я вчера не заметила. Ручки на нем нет, только маленькая замочная скважина.

Я все поняла, Карл. Сюда должен подойти твой серебристый ключик.

Снимаю цепочку и встаю на колени перед шкафом. Но ключ не нужен: когда я дергаю ящик на себя, он послушно вываливается, осыпая пол черно-белым содержимым.

Новые бумажные призраки.

64

Тени и свет, углы и пятна. Карл хранил в ящике не меньше сотни фотографий, все 8×10 и черно-белые. Мне пришлось четыре раза ходить от шкафа к дивану, чтобы перетаскать туда все снимки. Начинаю спешно их рассматривать.

Я-то надеялась увидеть лицо девушки под дождем или девушки из пустыни. Но нет. Никаких покалеченных тел и костяных россыпей под ржавыми остовами машин на дне оврага. Никаких Мэри. Большинство фотографий я вижу впервые. По меньшей мере четверть из них – собачьи портреты.

И на всех без исключения – новые грани Карла, в которых я ему раньше отказывала.

Эти снимки заставляют мое сердце трепетать от чувств. Сожаление, ликование, тоска. Сколько времени и сил мы тратим на ожидание чего-то – а оно всегда прямо у нас под носом. Магия в обыденности, экзотика – у нас во дворе. У каждого зверя есть душа, а у каждого человека – ужасная и прекрасная история. Карл снимает через темное стекло. Ничто не вечно, говорит он. Ни радость, ни боль.

Карл никогда не лез на рожон, не пытался запечатлеть на пленку исторические моменты. Юбка Мэрилин Монро взлетает от потоков воздуха из вентиляционной решетки, уборщик на полу пытается утешить Роберта Кеннеди после того, как в него стреляли. Нет, Карлу не нужно было далеко ходить за удачными кадрами. Гордый пес, умирающее дерево, нищее дитя со старческим лицом, взрослый богач с детским.

Внезапно мне начинает казаться, что за мной следят. Будто бы изо всех – столь неосмотрительно открытых – окон на меня смотрят камеры. Хочется немедленно сбежать из лесной хижины Карла и никогда сюда не возвращаться.

Я быстро, почти не глядя, переворачиваю следующий снимок, потом еще и еще один… и еще… Но тут мой взгляд за что-то цепляется. Я обмираю. Возвращаюсь к предыдущему снимку.

Во дворе простого дома цветет глициния.

Два этажа, белая окантовка, один оконный проем, конек крыши. На коньке застыла девочка. У нее на плечах – плащ из старой цветастой простыни.

Руки раскинуты, как крылья. Глаза закрыты. На траве внизу лежит тонкий детский матрасик, призванный смягчить удар в случае неудачи.

Напрягать воображение не приходится: я знаю, чем все закончилось. Ведь я стояла за этим самым окном.

Моя сестра прыгнула. Сломала два ребра и лодыжку.

Это случилось за семь лет до ее исчезновения. Мне только-только исполнилось пять.

Если эту фотографию сделал Карл, выходит, он следил за нами уже очень, очень давно.

Продираясь сквозь лесную чащу, я срываю с ветвей все клочки белых салфеток – заметаю следы.

Прячу их в импровизированный мешок из гавайской рубашки, куда сложила два апельсиновых «Гаторейда», большую подборку фотографий Карла, ржавый столовый нож, таблетки и бутылку воды, еще полную – на самый крайний случай. Лучше уж проглотить просроченную шипучку, чем паразитов из ручья.

Убирая с веток обрывки салфетки, я кладу под стволы собранные Карлом камешки. Один клочок – один камень. Днем, при свете сочащегося сквозь кроны солнца, можно заметить, что он брал в коллекцию не любые камни, а лишь те, что немного поблескивали.

Как это обычно и бывает, ближе к концу пути склон становится круче. А со сломанной рукой и адской головной болью подниматься еще тяжелее – ощущения такие, словно я покоряю Эверест.

Я настолько привыкла к стрекоту цикад и прохладной сосновой сени, что внезапно воцарившуюся тишину замечаю не сразу. Птицы и насекомые умолкли, словно их выключили.

Надвигается гроза. Возможно, сильная. Последний раз, когда насекомые давали мне столь зловещее предупреждение, ветер едва не расплющил мою палатку, в которой я жалась к девочке по имени Лили (той самой, что прятала еду у себя под кроватью, но никогда ее не ела).