Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Барнс Дженнифер Линн - Страница 1127

Восторженный детский смех летит над прудом, привлекая новых птиц. Гладкая поверхность пруда покрывается рябью. На земле рядом с девочкой я вижу старое пестрое покрывало и голубой переносной холодильник.

Кого я не вижу, так это Карла.

Он все трендит и трендит.

Бла-бла-бла. Бла-бла.

По всей видимости, это совершенно нормально – в посттравматический период столкнуться с паранормальными явлениями.

Многие люди беседуют с мертвыми. Ничего необычного. Он не говорит это вслух, но я – стандартный случай. Ходячий штамп.

– Паранормальный опыт может происходить как во время события, так и после. – Событие. Можно подумать, это королевская свадьба или футбольный матч. – Чудом выжившие иногда слышат голоса убитых в ходе события людей. – Если он еще раз скажет слово «событие», я заору. Сдерживаюсь только ради Оскара – он спит, и я не хочу его пугать. – Одна моя пациентка стала свидетельницей того, как ее подруга утонула во время катания на ватрушке. Эпизод оказался особенно травматичным еще и потому, что труп так и не нашли. Ей казалось, подруга наблюдает за ее жизнью с неба и даже управляет какими-то простыми явлениями. Например – попадет она под дождь или нет. Люди в подобных обстоятельствах могут видеть призраков средь бела дня. Предсказывать будущее. Они верят в дурные приметы – порой настолько глубоко, что не в состоянии выйти из дома.

«Люди в подобных обстоятельствах»? Он это говорит с нормальным лицом? Нет, должен ухмыляться. И уж точно не стоило погружать меня в водную пучину, где перед глазами мелькают рыбацкие сети, коряги-людоеды и шелковистые пряди волос моей лучшей подруги. Папа Лидии часто предупреждал нас о том, что кроется под мутной поверхностью озера. И заставлял надевать царапучие спасательные жилеты даже в сорокаградусную жару, сколько бы мы ни потели и ни ныли.

– Это называется «безумие». Про дождь. А я еще не спятила. Все было на самом деле. Она со мной разговаривала. Правда.

Я жду, когда он это скажет: «Верю, что ты действительно так думаешь, Тесси». Упор на «верю». И на «думаешь».

Но он не говорит.

– Когда она разговаривала с тобой, она была живой… или мертвой?

– Живой. И мертвой. Не знаю. – Я медлю и гадаю, что ему можно рассказать, а что не стоит. – Помню ее голубые глаза, а в газете написано – карие. В моих снах они иногда меняют цвет.

– Она часто тебе снится?

– Иногда. – Нет уж, об этом я лучше промолчу.

– Расскажи, что именно тебе говорила Мередит.

– Мерри. Мама называла ее Мерри.

– Хорошо, как пожелаешь. Что тебе первым делом сказала Мерри?

– Что проголодалась. – Мой рот внезапно наполняется вкусом прогорклого арахиса. Я провожу языком по зубам, пытаясь сдержать рвотный позыв.

– Ты ее чем-то накормила?

– Это неважно. Я не помню.

Господи, мне как будто начистили зубы арахисовым маслом. Ужасно тошнит. Я представляю пространство и мебель вокруг себя. Если сблевать влево или вправо, запачкаю кожаный диван. Вниз – попаду на Оскара. Вперед – обрадую врача.

– Мерри очень переживала за маму. Она назвала ее имя – Доуна. Через «у», с одной «н». У меня это был прямо пунктик: выбраться из могилы во что бы то ни стало, отыскать маму Мерри и сказать, что с ее дочерью все в порядке. Но я не могла пошевелиться. Голова, ноги, руки… На меня словно грузовик наехал.

Я не знала, жива ли Мерри, но я-то точно умерла.

– Понимаете, мне откуда-то известно, как пишется ее имя. «Доуна», не «Донна». Если бы Мерри была мертва, откуда я могла это узнать?

– Прости, Тесси, я должен спросить. Ты упоминала газеты. Кто-то читал тебе статьи о твоем деле?

Молчу. Иначе Лидии здорово попадет от моего отца. Да и от адвокатов. Они говорят, что я должна давать показания в суде, руководствуясь своей памятью – «незапятнанной» репортерскими домыслами. Помню, как один помощник адвоката сказал: «Если придется, можно даже сыграть на ее слепоте».

Не дай бог, у меня заберут Лидию.

– Возможно, у тебя в голове все перемешалось. Ты думаешь, что узнала ее имя в могиле, а на самом деле это произошло уже потом.

– Это тоже обычное дело? – Сарказм.

– Не сказать, что необычное.

Представляю, как он мысленно ставит галочки в пользу диагноза «душевнобольная». Наверняка уже добрую сотню нацарапал.

Исступленно молочу ногой по столу. И вдруг случайно промахиваюсь – попадаю прямо в Оскара. Он взвизгивает (самый ужасный звук за последние несколько месяцев), а я наклоняюсь к нему и зарываюсь лицом в мягкую шерсть. Прости, прости меня. Он тут же принимается лизать мои руки – первое, до чего может дотянуться.

– Мама варит земляничный морс, а юный сын уже не плачет, – бормочу я на ухо Оскару, чтобы успокоить его. И себя.

– Тесси. – В голосе беспокойство. Что, уже не ухмыляешься? Теперь я окончательно слетела с катушек – твоими стараниями? Стоит мне что-то пробормотать, как все сразу думают: спятила. А ведь сегодня я почти в норме, мне просто жалко Оскара.

Я поднимаюсь, и Оскар снова устраивается у меня в ногах. Его хвост деловито хлещет меня по ногам, как швабра. У него все хорошо. У нас все хорошо.

– Это мнемонический прием, – говорю я. – Чтобы запомнить порядок планет.

– Не понял.

– Меркурий, Венера, Земля, Марс… Мама варит земляничный морс…

– Это я понимаю. Но при чем тут Мерри? – Голос у него по-настоящему обеспокоенный.

– Мерри придумала код, чтобы запомнить имена остальных матерей. Чтобы я смогла их потом отыскать. И сказать, что с их дочками все в порядке.

– А планеты здесь к чему?

– Да ни к чему, – раздраженно бурчу я. – Просто я твердила эту фразочку в могиле, чтобы… ну, не сойти с ума. Не отключиться. Перед глазами все крутилось, я же видела звезды и все такое. – Тонкую улыбку луны. Не сдавайся. – В общем, Мерри это услышала и предложила придумать код для остальных имен. ЧУЛ. «Чумовая Лажа» или как-то так. А я переставила буквы, чтобы получилось настоящее слово. ЛУЧ.

Он опять потрясенно умолкает.

– Так ты помнишь имена матерей? Можешь их назвать?

– Не помню. Пока. – Мне больно произносить это вслух. – Только три буквы. ЛУЧ. Но я стараюсь вспомнить, правда. – Каждый вечер я прогоняю в уме список возможных имен. Самое трудно – это «У». Урсула? Уни? Я не могу предать Мерри. Я должна найти каждую мать.

Мой врач пытается переварить услышанное.

Что, я больше не ходячий штамп? А?

– Но в могиле были останки двух девушек. Не трех.

Идиот. При чем тут вообще цифры?

Мы втроем едва помещаемся в кабинете Джоанны Сегер – и не скажешь, что здесь работает знаменитая на весь мир ученая. Из большого окна открывается чудесный вид на небо над Форт-Уэртом, но Джоанна сидит лицом к двери – приветствуя живых. Ее стол, современная черная глыба, занимающая почти все свободное пространство, завален бумагами и журналами по судмедэкспертизе. Он напоминает стол Энджи в церковном подвале: так же похож на неубранную кровать, в которой страсть поимела порядок.

Над бумажным хаосом царит местная достопримечательность: колоссальных размеров компьютер, напичканный софтом на сто тысяч долларов. На HD-мониторе видны американские горки ярко-зеленых и черных штрихкодов. Это почти единственное красочное пятно в кабинете, если не считать нескольких мексиканских масок смерти и фигурки скелета в пышном платье невесты. Мексиканцы, честь им и хвала, имеют куда более приземленный взгляд на смерть. И Джо, наверное, это нравится.

В стеклянном ящике размещено что-то вроде сердца, но я боюсь присматриваться – потому что это наверняка и есть сердце. Серо-коричневого цвета. Его приглушенный блеск заставляет меня вспомнить нашу с Чарли поездку в Даллас на выставку Гюнтера фон Хагенса «Миры человеческого тела», где трупы мумифицированы с помощью биополимера – чтобы живые могли полюбоваться на собственную внутреннюю красоту. Чарли неделю мучили ночные кошмары после того, как она узнала, что на этой многомиллионной передвижной выставке, возможно, экспонируются тела казненных в Китае заключенных.