Вальс деревьев и неба - Генассия Жан-Мишель - Страница 26

Мысль поступить в эту академию оказалась не лучшей. Свою судьбу не принудишь, и изменить ее по собственному усмотрению тоже невозможно. Я не должна была вынуждать Винсента сопровождать меня, в сущности, я могла бы обойтись без его помощи, но я хотела доказать ему, что могу стать частью братства художников. Винсент пришел в ужас от условий, предлагаемых академией, но убеждал меня проявить настойчивость. Я не поняла, почему ему казалось столь важным, чтобы я работала с человеком, которого он глубоко презирал и у которого, по его словам, обе руки левые, а полотна так ужасны, что от них отказались все салоны, и потому он нашел единственный способ зарабатывать на жизнь, обирая до нитки женщин, мечтающих осуществить свою мечту.

— Через это надо пройти: копировать старых классиков, рисовать головы римских императоров, с тенями и полутонами, гладиаторов с напряженными мускулами и муляжи ног, нет ничего сложнее, чем рисовать ногу, это просто ужасно, но, когда у тебя получится, ты сможешь писать, что тебе угодно.

— Но как я окажусь там в восемь утра? Для этого я должна жить в Париже, а мой отец не захочет этого. Придется отказаться.

— Если тебе нужны идеальные условия, чтобы стать художником, знай: тебе никогда не собрать их воедино; напротив, препятствий, заставляющих медлить и отступать, всегда будет больше, и они всегда будут сильнее; только ты можешь знать, чего хочешь от жизни и что для тебя значимее — необходимость творить или стремление к комфорту, готова ли ты сражаться или предпочтешь спокойную жизнь. В сущности, твоя живопись никому не нужна, мазил и без того хватает.

Винсент шел быстрым шагом, засунув руки в карманы и совершенно не заботясь обо мне, я боялась, что потеряю его из вида. На бульваре Сен-Жермен я побежала, чтобы догнать его, и встала перед ним.

— Нельзя сказать, что все получилось, но это не важно, я найду другой выход, но не сдамся, поверьте, я стану художником, можете не сомневаться. Я еще молода, время терпит, бóльшая часть тех художниц старше меня как минимум лет на десять. И потом, все меняется для женщин, уже можно поступать на медицинский факультет или на юридический, скоро и в "Боз-Ар" разрешат женщинам принимать участие в конкурсе, вам так не кажется?… Ответьте мне, Винсент… Еще рано возвращаться, может, сходим на Эйфелеву башню? Во время Всемирной выставки отец не захотел платить пять франков за подъем на лифте, мы остались внизу, в толпе, и рассматривали ее с открытыми ртами, в полном изумлении, спрашивая себя, каким чудом она держится и не упадет ли сейчас прямо на нас. Я мечтаю подняться на самую вершину, говорят, что люди оттуда кажутся похожими на муравьев, а Париж — совсем маленький, поверить невозможно, верно? У меня есть деньги на лифт, народу там сейчас, наверное, немного, ждать не придется; на набережной можно сесть в омнибус, он привезет нас на Марсово поле, а на другом потом доедем до Северного вокзала и успеем на поезд. Это ведь потрясающее изобретение, вы не находите? Я знаю одного человека в Понтуазе, он заказал себе стеклянную крышу у инженера Эйфеля, забавно, правда?… Поедем?… Вы согласны?

Винсент ничего не ответил, только достал газету "Лантерн", которая лежала, сложенная, во внутреннем кармане его куртки, и принялся читать вслух: "Когда приближаешься к Эйфелевой башне, зрелище предстает самое разное. Сначала железная великанша, которая жила столь странной жизнью, остается тихой и молчаливой. Как ни задираешь голову, как ни всматриваешься в переплетение ее балок, не замечаешь никакого движения. Лифты больше не работают, а лестницами пользуются только редкие ученые, которые получили разрешение провести опыты на самой ее вершине. Должны признаться, что мы их не видели. Но маяк находится очень высоко, а очков у нас не было. Фонтан, расположенный между ее четырех опор, уже демонстрирует во многих местах свою гипсовую природу, и следует поторопиться и снести его, пока он не рухнул. Его аллегорические фигуры, столь прекрасные и белые еще несколько месяцев назад, почернели, а их кожа покрылась ужасной экземой. Впрочем, это же произошло и с остальными гипсовыми статуями, которые стоят в центральном саду и служат обрамлением входа. Убрать их следует незамедлительно. Именно они придают Марсову полю столь унылый вид. В них есть нечто трупное, отчего становится не по себе. Что до аллей сада, они все перерыты, как и были до открытия выставки".

— Как жаль! Неужели такое возможно? Думаете, они скоро снова откроются?

— Все кончено, Маргарита, речь идет о том, чтобы ее снести.

— О нет, это неправда!

— Вернемся в Овер, мне еще надо поработать. Я поговорю об академии с твоим отцом. Он меня послушает и поймет; в конце концов, он же любит живопись.

— Ради бога, только ничего не говорите. Умоляю вас. А то он мне всю душу вынет.

Вообще-то, мне полагалось дрожать, боясь беременности, потому что никаких мер предосторожности я не принимала. Если такое случится, отец убьет Винсента, я уверена: хоть он и прикидывается грустным меланхоликом, жестокость в нем есть, и когда он впадает в ярость, то больше себя не контролирует. Но что можно сделать, чтобы избежать беременности, кроме как перестать любить Винсента? Существует ли хоть один способ, какое-нибудь тайное снадобье? Кого я могу спросить, не выдав себя? В моем окружении нет ни одного человека, кому я могла бы довериться. Не Луизе, конечно же, и тем более не Элен; есть еще Жорж, он-то, конечно, знает, но я плохо представляю себе, как задам такой вопрос своему суженому. Я одна на свете. С Винсентом, моим любовником. Думаю, все в руках Божьих, и только, а многоопытные матери семейств знают об этом не больше своих дочерей. Великая лотерея. Винсент говорит, что он проявляет осторожность, но я задаюсь вопросом, в чем именно это выражается; в тот момент он теряет голову, стонет, кричит, дрожит и забывается. Не беспокойся, мое маленькое подсолнышко, не беспокойся.