Осколки на снегу. Игра на выживание (СИ) - Птицына Элина - Страница 102

Ветер-ласица, который сидел в капюшоне так тихо, что она про него забыла, вдруг торопливо перебрался к ней на плечо.

— Ты поделишься со мной силой, — спросил он почти беззвучно, мягко пощекотав щеку Салля.

— Дыханием? — шепотом переспросила девушка.

— Силой, — ответил ласица. — Здесь много силы, и ты можешь взять ее. Ее давно никто не брал.

— Это дар, — возразила Салля. — Дар дается в меру.

Ласица взлетел с ее плеча и завис напротив лица. Его большие прозрачные глаза были печальны:

— Вы все забыли, — сказал он. — Я научу тебе, и ты поделишься силой. И, может быть, я снова отращу крылья…

______

*Кукуль — спальный мешок, часто из двойных шкур длинным мехом внутрь, а коротким ворсом наружу. Незаменим в морозы. В теплое время может быть использован как привычный всем матрас.

Глава 41

Очень многие из нашей молодежи не в состоянии избежать нездорового стремления выдать свои слова и свой разум за волю Святого Неба. Они стремятся к ложному авторитету и заводят несчастных доверившихся им в еще худшие дебри бед и страданий, чем, может быть, те, что у них были. Они как актеры разыгрывают плохую и печальную комедию, стремясь выдать себя за кого-то великого, а на самом деле самообольщаются и сбивают людей с пути, покушаясь на их жизнь, но не как разбойник с кистенем, а как обольститель, пресекая людскую волю и свободный жизненный выбор. А из нашего духовного учения мы знаем, что принцип свободы и воли неприкосновенен. Все остальное суть нарушение духовных законов.

Из «Рассуждения о нравах блюдущих и ищущих Горнего», авторства Домиана, старшего мольца Центральной молельни Темпа

С мольцом хлеб-соль осторожно дели — только встреть да проводи.

Старая присказка

Завтрак проходил в угрюмом молчании. Нет, разговоры за трапезой и без того здесь не приветствовались, но сегодня обстановка была просто до невозможности угрюмой. Даже Лаки натянул на лицо мрачно-торжественное выражение, скопировав его с физиономии Акулины.

Та же не поднимала глаз от тарелки, повторяя Саватия, который хмуро ковырялся в своей тарелке. И почему-то именно сегодня Лизе была невыносима эта натянутость.

Кирилл выглядел самым живым на этом фоне. Он весело и активно поглощал пищу в каких-то немереных количествах. Ел он быстро, много и, кажется, даже не жевал, а, чем больше ел, тем веселее становился.

Эта веселость ощущалась чем-то неуместным и инородным на фоне угрюмого молчания остальных. Кирилл вдруг вскинул глаза и подмигнул Лизе. От испуга и неожиданности она чуть не уронила вилку — ох, мама была бы недовольна такими манерами — но удержала и вцепилась в нее, украдкой косясь на Провинциала, но — нет, он не видел. Яростно терзал все тот же салатный лист, не поднимая взгляда, и лишь желваки на щеках ходили ходуном. Лиза перевела дух, и тут же наткнулась на колючий зырк Акулины, быстрый и резкий как звук стека.

Аппетита и так не было, а тут он окончательно пропал. Отправив в рот маленький кусочек сырника, Лиза медленно жевала, не чувствуя вкуса и дожидаясь только одного: окончания этой трапезы. Тишину прерывали звуки приборов о тарелки, да пыхтение, должно быть, самовара из буфета, откуда обычно подавальщики разносили блюда.

— А ты чего задышал? Ты чего запокряхтывал? — с непонятной яростью в голосе вдруг спросил Саватий, тяжело поднимая глаза на Кирилла.

И только тут Лизы поняла, что это Кирилл дышит громче обычного. Она быстро взглянула на него и на сотрапезников и успела увидеть, как Лаки прикусывает усмешку в уголке губ.

Кирилл выпучил глаза и мощно проглотил то, что жевал. Схватил чашку со взваром, выпил, запрокидывая голову, а, когда поставил ее, Лиза с удивлением услышала каким тонким голосом он заговорил.

— Так, отец родной, легкие-то слабые, больной же я, — зачастил он.

— Легкие слабые? — свистяще переспросил Саватий. — А может они у тебя жиром заплыли? Может, на вольный выпас тебя отправить? Ты куда столько жрешь, а? На убой готовишься? Может, я не знаю чего-то?

Кирилл, взявший было вилку, со стуком положил ее обратно на стол и посмотрел на Саватия с такой детской обидой, что даже самое каменное сердце дрогнуло бы: подбородок его мелко затрясся.

— Я работаю, себя не щажу, ночей не сплю, днем не присяду, с утра на ногах, — таким же тоненьким речитативом заговорил он, чуть гнусавя. — А меня куском хлеба…

— Ну-ну, — желчно и насмешливо ответил Саватий. — Куском хлеба размером с гору. Я говорил тебе следить за тем, сколько он жрет? Сестра?!

Акулина подняла почерневшие глаза. На долю мгновения Лизе показалось, что она закричит так, что лопнут стекла в окнах. Но, выдержав короткую паузу, матушка медленно и спокойно ответила:

— Ему подлечиться снова надо. Тут-то нагрузка большая. Нет возможности. Да и у меня дело для него есть, — мрачно подытожила она. — В городе одной сестре, нашей последовательнице, помочь надо, а заодно и на постой возьмет, и присмотрит.

— Авилине, что ли? — буркнул Саватий, вдруг поскучнев.

— Да, — скупо уронила Акулина. — Я говорила, что работа большая. А кто еще окажет такую любовь сестре нашей, как не мы?

— Неделю. И чтоб здесь даже не появлялся, — рявкнул Саватий.

Кирилл смотрел в стол, беспомощно уронив большие руки на колени. На лице у него застыла вся мука несправедливо обиженного человека. Медленно подняв пухлую ладонь он посмотрел на нее, а потом промокнул пальцами сначала один глаз, потом другой, вздохнул тяжело и сказал севшим, но обычным своим голосом:

— Воля ваша, святой брат. Я служу вам на совесть и в вашей руке мои дни.

— Иди собирайся, — ровно и бесстрастно ответил Провинциал.

Кирилл закрыл лицо — щеки его мелко дрожали. Широкий рукав сутаны опал к локтю, обнажив толстую ленту браслета-артефакта. Было в нем что-то странное и Лиза невольно вгляделась. Что это?

— Кирилл, — голос Акулины звучал мягко, даже нежно.

Отняв руки от лица, тот молча полез из-за стола, отворачивая покрасневшее лицо от невольных свидетелей сцены.

— Поели? — мрачно поинтересовался Саватий, окинув взглядом остальных. — Ну и нечего рассиживаться, не в театре. Ступайте.

Лизе два раза повторять и не надо — она рада была сбежать. Лаки поднимался из-за стола с ленцой, не торопясь, с насмешкой разглядывая Саватия. Акулина начала складывать салфетки, она явно хотела задержаться. Саватий уставился на нее, и желваки заходили еще сильнее. Отчего-то его лицо было злым. Но Лизе было некогда думать об этом, и она, испытывая огромное чувство облегчения, почти бегом выскочила из трапезной залы, второпях свернув на закрытую галерею, что шла вдоль резиденции Провинциала Скучных земель.

Когда-то, во времена оные, здесь гуляли только ветра и хозяева замка, обозревая великолепные окрестности. Сейчас же огромные полукруглые проёмы закрывали витражные, но только частично цветные окна, и разноцветные блики от них рябили на беленых известью каменных стенах.

— Елизавета Львовна! — окликнул ее Лаки. — Подождите меня, будьте так добры.

Лиза остановилась.

— Святой брат вас напугал? Испортил вам настроение?

— Нет. Но я привыкла к более сдержанному общению. И мне неловко, простите.

— Неловко должно быть Саватию, — со смешком ответил лир Лэрд. — Но не обращайте на него внимания, у него есть причины.

Они, не торопясь, пошли по галерее, с которой, там, где не было цветных стекол, открывался прекрасный вид на сам Серый Замок, и пожелтевшие леса, и на низкие предгорья Большего Камня. Легкий ветерок дунул Лизе в лицо: часть створок была приоткрыта.

— Брат Кирилл рассказал мне о том, что за непослушание выселяют часть соработников, — осторожно сказала она.

Лаки хмыкнул.

— Вы же не хотели идти на представление? — уточнила Лиза.

— Признаться, да. Не люблю бродячие театры, — белозубо улыбнулся Лаки. — Я намеревался отдохнуть.