Воображаемые жизни Джеймса Понеке - Макерети Тина - Страница 20

– Молодой человек, это похоже на тоску по дому! – воскликнул мистер Ангус, когда я попытался объяснить свое молчание.

– Наверное, очень трудно быть так далеко от дома, – согласилась мисс Ангус.

Я знал, что они правы, хотя мне думалось вовсе не о том, как далеко я оказался от дома, а о том, что здесь был нарушен или проигнорирован какой-то естественный порядок, и за это придется заплатить.

– Возможно, отец, вам следует показать мистеру Понеке Гайд или даже Ричмонд-парк?

– Что ж, в них твоей душе станет легче, Джеймс, но боюсь, даже самые большие наши парки будут отличаться от лесов, которые ты хранишь в своем сердце.

Я подозревал, что это правда.

Возможно, из всего увиденного с тех пор моя первая выставка была не самым фантастическим зрелищем, но она осталась перед моим внутренним взором, потому что с ней связано столько всего, испытанного мною впервые, и она выражала дух самого Лондона. Лондонцы хорошо знакомы с Колизеем – любой, у кого есть шиллинг или два, пойдет поглазеть на знаменитую панораму города, выставленную внутри. Поэтому ты поймешь, каким я был охвачен благоговением, когда мы вошли туда и начали подниматься в гидравлическом лифте. Когда мы наконец оказались на вершине смотровой площадки, с которой, по утверждению Художника, присоединившегося к нам в тот день, можно было лучше всего ознакомиться с этим феноменом, я был ошеломлен тем, что вдруг увидел весь город, расстилавшийся передо мной во всех направлениях. Мне потребовалось какое-то время, чтобы заметить – платформа подражала куполу самого собора Святого Павла со священным шаром и крестом на вершине. Я не знал, с помощью какой магии она была сделана – громадина была невероятной. Свет падал на нас с неба, а воздух входил и выходил из купола, так что огромное полотно (потому что очевидно это была картина) оживлялось движущимся светом, тенью и легким ветром. Я представил, что вижу, как течет река, как живут люди там, внизу, в этом чудесном городе, и экипажи, и дым, и окна, открывавшиеся в жизнь других. Детали были настолько мелкими и подробными, что все мои чувства стремились убедить меня в реальности иллюзии.

– Панорама уже не та, что была раньше, – сказал мне Художник. – Местами поблекла. Ретушь делает свое дело, но продлевать ей жизнь до бесконечности не получится. Подумать только, детьми мы глазели на нее как зачарованные.

Мисс Ангус внимательно посмотрела на меня.

– Как вы, мистер Понеке. В детстве мы были в точности, как вы сейчас.

– Мы можем привести тебя сюда еще раз вечером. Говорят, новое вечернее представление впечатляет и стоит того, чтобы вернуться к нему.

Я боялся, что Ангусы устанут от моего созерцания, хотя мне самому казалось, что я мог бы остаться там на несколько часов. Мне хотелось наполнить свои глаза до краев – наверное, это звучит как бессмыслица. Мой голод был далек от насыщения, но через двадцать минут я заставил себя оторваться от полотна, потому что заметил, как мои хозяева заскучали. Затем мы спустились в Глиптотеку – Ротонду и музей, где были собраны десятки скульптур, представлявших классические формы. И снова я открыл род от изумления, ибо теперь я был окружен лучшими, наиболее элегантными формами известных фигур. Амур, Психея, Ахилл, Чосер, Нельсон – мне указали на них на всех. По-видимому, экспозиция постоянно менялась, скульптуры продавались и по мере необходимости добавлялись новые. Мне эти образы показались самыми естественными и фантастическими.

– О, смотрите, принц Альберт! И сэр Фрэнсис Бэкон. – Мисс Ангус была хорошо знакома с коллекцией и высоко ценила появление новых лиц. Это собрание великих людей в окружении шелковых занавесей и прочих декоративных элементов внушало умиротворение.

– Это дорические колонны, Джеймс, – сказал Художник, – а там, на фризе, – панафинейское шествие из мраморов Элгина[50]. – Он назвал представленные фигуры богов и полубогов, и я узнал некоторые имена из античных мифов, которые читал под его руководством. С тех пор как мы приехали в Лондон, мне не хватало его наставлений и его общества.

– Всякий раз, когда ты посещаешь подобную выставку, Джеймс, тебе дается отличная возможность изменить себя к лучшему. Где еще ты встретишься лицом к лицу с богами – как небесными, так и земными. За каждым лицом прячется своя история. Нам повезло, что мы находимся столь близко к столь широкому выбору экспозиций.

Мы немного посидели на обтянутых бархатом скамьях. Я попытался развернуться к своим спутникам, потому что меня смущало обилие зеркал в позолоченных рамах на стенах комнаты, и теперь, когда мы сели, они оказались на уровне наших глаз. Я не мог повернуться слишком близко к мисс Ангус из страха причинить ей неловкость, и поэтому, пока сестра с братом обсуждали достоинства новых украшений и скульптурных форм (она восхищалась скульптурой, но находила украшения слишком кричащими; он же критиковал и то, и другое), я обнаружил, что прячу взгляд от собственного отражения. Не то чтобы мне не нравилось то, что я видел. Мне было известно, кто я и что я. Но я еще никогда не видел себя рядом с бледнолицым силуэтом английской пары и не осознавал, насколько была заметна разница в нашей внешности. Если ты достаточно долго находишься среди других людей, ты начинаешь видеть в них себя. Я уже начал терять ощущение собственной внешности, хотя по-прежнему носил с собой свое прошлое. Должно быть, я слишком отождествлял себя со своими покровителями и не был готов к странному опыту быть одновременно и своим, и чужим. Я был для них другом; мы хорошо знали и любили друг друга. Но во мне были черты, въевшиеся мне под кожу, как морские татуировки, которых им было никогда не понять.

Я знаю, что говорю, как англичанин. Я знаю, что хорошо играю свою роль. Но в те первые недели я осознал себя и членом привилегированного класса, и мальчиком-маори в мире, который был для меня чужим. Я жил в обоих мирах одновременно, хотя иному человеку бывает трудновато даже в одном. В то мгновение я ощутил странность места, где я находился, где целый мир во всем его величии и красоте был изображен посредством искусственных материалов. Подумать только, что эти люди прогресса могли сотворить своим искусством, изобретениями и технологиями! Они были способны воссоздать мир так, что мир настоящий стал им практически не нужен. Они и в самом деле уподобились Богу, создавая собственные копии божественных творений и наслаждаясь всем этим. Ибо все, что я увидел в этот день, было не чем иным, как развлечением. Природа была укрощена, и ее силы обузданы, чтобы расширять человеческое господство над познаваемой вселенной. Оно было великолепно, и я немедленно стал рабом его блеска. И все же ничто из этого не было настоящим.

Если вы заметили в моем тоне отвращение, возможно, потому, что мое повествование окрашено последующими событиями. Тогда же мой энтузиазм не знал колебаний. Все сомнения и страхи вскоре сменились немалой страстью к изобретениям и развлечениям, которые предлагал Лондон, и всякий раз, когда это представлялось удобным и подобающим, мои хозяева водили меня на некоторые из них. Я отбросил беспокойство и стал в некотором роде гедонистом, черпавшим удовольствие в череде представлений. Это было довольно просто, ведь в нашем распоряжении было столь существенное разнообразие. Такие зрелища посещали все, от королевских особ до бедняков, поэтому у меня была возможность наблюдать всех жителей Лондона, даже если с виду мы были увлечены представлением. Воистину, весь город был одной сплошной выставкой, и мне оставалось только ходить по улицам, задрав голову (и чудом избегать столкновений с прохожими). Красота Лондона – это спектакль; вместе же с шумом, и грязью, и толпами – это восхитительная головоломка.

Между мной и Художником была договоренность, что у меня будет возможность учиться, но сам он был слишком занят, чтобы со мной заниматься. Он посоветовался с мистером Ангусом, и они определили меня в маленькую частную дневную школу для мальчиков в Мерилибоуне, неподалеку от нашего дома. Там мистер Джонс преподавал нам классическую литературу, французский язык, письмо, грамматику и композицию английского языка, историю и хронологию, географию и работу с глобусом, практическую арифметику и устный счет, алгебру и тригонометрию. По правде говоря, я терпел эти занятия с меньшим энтузиазмом, чем тот, который когда-то рассчитывал проявить к английскому образованию. Я обнаружил, что у меня было мало общего с избалованными мальчишками, посещавшими школу, и не пытался произвести на них впечатление. Поняв, что я невосприимчив к их насмешкам, они стали относиться ко мне с молчаливым презрением. Возможно, дело было в том, что я уже не считал себя мальчишкой, а их представления о превосходстве были настолько ограничены их маленьким царством, что я чувствовал себя совершенно не таким, как они. Меня уже манили город и бесконечные возможности практического обучения. Мне не терпелось бросить утренние занятия, и вскоре я обнаружил, что Художник был рад потворствовать моему разгильдяйству, когда представлялась такая возможность. Я был нужен ему для выставки. Моя посещаемость так и осталась нерегулярной, и, пока весенние дни становились длиннее и теплее, я, к вящему удовольствию, узнал, что мои занятия в школе вскоре объявят законченными до следующего учебного года.