Кровь и Воля. Путь попаданца (СИ) - Став Михаил - Страница 6

Топорик звякнул о камни.

Я прижал его мечом к колодцу, ощущая, как дрожит его тело:

— Передай Добрыничам – следующий раз я приду сам. И возьму больше, чем несколько капель крови.

Оттолкнув его, я исчез в ночи, оставляя за спиной стонущих подонков и первый настоящий след Мирослава Ольховича в этом мире.

Кровь на клинке блестела в лунном свете.

Кровь на клинке уже почернела в холодном свете луны, превратившись в липкую, пахнущую железом пленку. Я стоял, опираясь на ствол старой березы, и слушал.

Где-то за холмом звенели стремена, рвали тишину проклятия. Добрыничи не сдавались. Но звуки удалялись - они проскакали мимо, увлеченные ложным следом.

Пальцы онемели от напряжения, но разжались сами, выпуская рукоять меча. Тело требовало своего.

Воспоминание:

Зал пах потом и дезинфекцией. Я, семнадцатилетний, на коленях, легкие горят огнем. Тренер - седой ветеран с разбитым носом - швыряет мне в лицо мокрое полотенце: "Умный боец знает, когда нужно остановиться. Мертвый - никогда."

Сейчас:

Я развернулся и побрел назад - к своему проклятому сараю, к гнилой соломе, к одиночеству.

Ноги дрожали, как у новорожденного жеребенка. Рана на боку - та, что старуха-лекарка зашивала суровой ниткой, будто мешок, - ныла, пульсировала, напоминала о себе с каждым шагом.

Они придут.

Утром.

Или через день.

Но не сейчас. Сейчас - передышка.

Я рухнул на подстилку, даже не снимая пропитанный потом и кровью кафтан.

Меч положил рядом - так, чтобы проснуться и сразу схватить.

Сквозь дырявую крышу виднелись звезды - холодные, равнодушные.

Я не бежал.

Я собирался с силами.

Потому что охота только начиналась - но вести ее я буду по своим правилам.

В свое время.

На своих условиях.

Я закрыл глаза.

Последнее, что я услышал перед сном - крик совы где-то в лесу.

Предвестник.

Предупреждение.

Или просто птица.

Неважно.

"Пусть попробуют прийти."

Я буду ждать.

Ночной воздух в хижине вдруг стал густым, как смола. Меня разбудил низкий рык, от которого задрожали стены и зазвенели треснутые глиняные кружки на полке.

— Ты не должен спать, изгой.

Голос разлился по хижине, как раскалённая сталь по снегу.

В углу, где обычно копилась тьма и паутина, светились два огненных глаза. Они горели, как угли в печи, мерцали, как кровавые звёзды.

Огромный волк шагнул в полосу лунного света. Его шерсть — чёрная, как сама ночь, с серебристыми прожилками, будто лунный свет застрял в ней. Тень за его спиной шевелилась, жила своей жизнью, принимая то форму воина с мечом, то древнего дерева с корнями-щупальцами.

— Наконец-то ты проснулся, щенок.

Его голос буравил мозг, впивался в память, вытаскивая наружу то, что было забыто.

— Тысячу лет наш род ждал того, кто сможет сломать судьбу.

Я отполз к стене, рука сама потянулась к мечу, но...

Он исчез.

"Это… галлюцинация? Или я реально сошёл с ума?"

Волк засмеялся — звук, похожий на скрежет камней.

— Нет. Это испытание. Пришло время учиться кусаться.

Он прыгнул.

Когти — длинные, как кинжалы, — впились мне в грудь, прошли сквозь кожу, кость, до самого сердца.

Боль.

Яростная.

Жгучая.

Как будто меня рвали на части изнутри.

Я закричал, но звук потерялся в рёве, который вырвался из моей груди.

"Я не умру здесь!"

И тогда...

Что-то внутри...

Разорвалось.

Как плотина.

Как цепи.

Как сама ночь.

Тьма вокруг закружилась, превращаясь в вихрь, а волк...

Волк исчез.

Но его голос остался, звучал в голове, в крови, в каждом ударе сердца:

— Теперь ты видишь. Теперь ты помнишь. Теперь ты — Ольхович.

Я упал на колени, задыхаясь, ощущая, как что-то новое — древнее, дикое, опасное — шевелится под кожей.

Боль прошла.

Осталась только...

Сила.

И понимание:

Игра изменилась.

Навсегда.

Я лежал на полу, ощущая, как холодные половицы впиваются в обнажённую спину. Казалось, сам дом жаждал впитать мое тепло, вытянуть из меня жизнь, как губка впитывает воду. Но я не был пуст. В груди пылал огонь — не боль, а что-то иное, живое, пульсирующее, будто второе сердце. Оно билось в такт моему, но громче, яростнее, словно зверь, рвущийся из клети.

Что это было?

Волк исчез. Но его след остался — тонкие серебристые шрамы на груди, там, где должны были быть рваные раны от когтей. Они не кровоточили, но горели, будто кто-то выжег на моей коже древние руны, тайные знаки, говорящие на языке, которого я не знал, но теперь понимал всем телом.

Я поднялся — и мир вокруг изменился.

Тьма больше не была непроглядной. Она расступилась, как завеса, и я видел — не просто различал очертания, а замечал каждую трещину в стене, каждую пылинку, пляшущую в воздухе, даже следы мышиных лапок на пыльном полу, будто кто-то вывел их для меня серебряной нитью.

Запахи ударили в нос с невероятной силой. Гнилая солома, пропитанная потом и страхом. Железный привкус крови на моих руках — моей или чужой, я уже не помнил. Дым далёких костров, тянущийся через поля, словно чёрная змея.

И звуки...

Где-то за версту хрустел снег под чьими-то шагами.

Добрыничи.

Их было трое. Я знал это, даже не видя. Слышал, как один из них сглотнул слюну, как другой почесал бороду, как третий сжимал рукоять ножа, кожа рукавицы поскрипывала от напряжения.

— Где-то здесь должен быть этот выродок, — прошипел один, голос хриплый, пропитанный злобой.

Я улыбнулся.

Теперь я был охотником.

И они даже не подозревали, что уже стали добычей.

Они вошли во двор, осторожно, как волки, чующие ловушку.

Первый — оспенный, с перевязанной рукой, лицо в рытвинах, будто изъеденное червями. Глаза узкие, жадные, высматривающие добычу. Он шёл впереди, чувствуя себя вожаком, но в его шаге слышалась неуверенность — словно он уже знал, что ошибся.

Второй — молодой, с топориком на поясе. Лицо гладкое, ещё не тронутое жизнью, но в глазах — та же тупая жестокость, что и у старших. Он нервно облизывал губы, пальцы то и дело проверяли крепление топора.

Третий — новый. Высокий, в кольчуге, с лицом, изуродованным шрамом от уха до подбородка. Старый вояка, привыкший к крови. Но даже он насторожился, когда переступил порог. Его рука сама потянулась к мечу.

— Ольхович! — оспенный пнул дверь ногой, и та с треском распахнулась. Гнилые петли не выдержали, и полотно рухнуло внутрь, подняв облако пыли. — Выходи, трус! Мы пришли закончить то, что начали!

Тишина.

Только ветер шевелил солому на полу, да где-то в углу скреблась мышь.

— Может, сбежал? — засмеялся молодой, но смех его был слишком громким, слишком нервным.

— Нет.

Я шагнул из тени, и они вздрогнули.

Я не просто вышел — я появился, будто сама тьма породила меня. Один миг — и вот я уже перед ними, хотя никто не видел, как я двинулся. Лунный свет скользнул по серебристым шрамам на моей груди, и их глаза расширились.

— Вы пришли за смертью? — спросил я, и голос мой звучал не так. Глубже. Грубее. Словно два голоса слились в один — мой... и его.

Оспенный первым опомнился.

— За твоей, ублюдок!

Он рванулся вперёд, кинжал сверкнул в лунном свете. Резкий укол в живот — так он убивал раньше. Быстро. Без лишнего шума.

Я двинулся.

Не так, как раньше.

Быстрее.

Резче.

Зверинее.

Моя рука перехватила его запястье, пальцы впились в плоть, и — хруст.

Кость поддалась легко, словно переспелый плод. Его крик разорвал тишину — дикий, животный, полный нестерпимой боли. Он завопил, но я не остановился.

Правой рукой — удар в горло.

Точный. Жестокий. Как удар зверя.