Кровь и Воля. Путь попаданца (СИ) - Став Михаил - Страница 35

Она ласково положила руку мне на плечо, сжимая его с нежностью, от которой в горле неожиданно встал ком.

– Хороший ответ, сын мой. Очень хороший ответ.

Над нашими головами распускались звёзды, усыпая тьму своим бриллиантовым сиянием. Где-то вдали ухала сова, нарушая тишину ночи, а в траве стрекотали сверчки, будто переговаривались между собой.

И где-то там, за незримой границей леса, за чертой, где кончалась наша земля и начинались чужие владения, они всё ещё ждали, вынашивая свои коварные планы. Тени прошлого, враги, оставшиеся недобитыми, тёмные силы, что не забыли ни моего имени, ни того, что я у них отнял.

Но сейчас это не имело ровным счётом никакого значения.

Потому что дом был здесь – в треске костра, в тёплой тяжести материнской руки на плече, в знакомом запахе дыма, смешанного с хвоей. В этом кусочке мира, который стал моим по праву крови и выбора.

А война…

Я потянулся к "Лютоволку", ощущая, как его рукоять ложится в ладонь, будто продолжение собственной руки.

Война могла и подождать.

Сегодняшний вечер принадлежал только нам.

Глава 20. Вести из столицы

Тихие дни рассыпались прахом, когда в нашу деревню ворвался гонец.

Утро только начиналось – роса ещё сверкала на паутине между плетнями, а в огородах звенели первые голоса женщин, перекликающихся у колодца. Я сидел на завалинке, любовно очищая "Лютоволка" куском промасленной кожи, когда до слуха донесся яростный топот копыт, разорвавший деревенскую идиллию как нож пергамент.

Всадник, словно тень, закутанный в дорожный плащ, щедро покрытый пылью дальних дорог, ворвался на деревенскую площадь. Его гнедой мерин, крепкий, но измождённый, с раздутыми ноздрями и белой пеной на сбитых боках, тяжело дыша, осел на задние ноги – будто нёсся без передышки через леса и болота, спасаясь от погони или спеша с вестью, что не терпит промедления.

— Мирослав? — гонец, едва держась на ногах от изнеможения, соскользнул с седла.

Я поднялся, ощутив, как холодок тревоги змеёй скользнул под лопатки. В деревне меня знали все, но этот человек – чужая кровь, чужая боль, чужая беда, примчавшаяся к нашему порогу.

— Я.

Он приблизился, шатаясь, и я разглядел его лицо – молодое, но уже изборождённое морщинами усталости, с потрескавшимися от ветра губами. Из-за пазухи он извлёк свёрток, стянутый траурной чёрной лентой – цветом, который в наших краях не носили просто так.

— От княжича Святослава.

Люди начали выходить из изб, собираясь на площади. Староста, опираясь на клюку, приблизился, хмуро щурясь. Мать замерла в дверях нашей хаты, и я знал – она уже всё поняла.

Я принял свёрток, ощутив под пальцами жёсткость пергамента и восковую печать с княжеским знаком – вепрь, пронзённый копьём. В воздухе запахло гарью, хотя вокруг не горело ни одного костра.

Гонец, видя, что послание вручено, вдруг осел на землю, прислонившись к колодцу.

— Ты хоть знаешь, что там? — спросил я, поворачивая свёрток в руках.

Он поднял на меня глаза – в них читалась безысходность человека, видевшего слишком много.

— Война, господин. Война идёт.

И в этот момент, прежде чем я успел сломать печать, где-то за лесом, за дальними холмами, прогремел первый гром – низкий, протяжный, словно стон земли. Но небо было ясным.

Это не был гром. Это били в набат.

Я разорвал печать толстыми пальцами, и пергамент раскрылся с сухим шорохом, будто вздохнул перед смертью. Кожаный свиток был холодным на ощупь, несмотря на летний зной, а буквы - выведенными не чернилами, а чем-то темным и густым, что заставило мои пальцы непроизвольно сжаться. Княжеская грамота была краткой – вырезанной этими странными знаками на желтоватой коже, без лишних слов, без украшений.

"Град Родень пал. Чёрные знамёна идут на восток. Собирай дружину. Встретимся у Каменного брода. Да пребудет с нами Перун."

Последние слова были написаны неровно, будто рука писавшего дрожала - или спешила. А внизу, вместо княжеской печати, краснел отпечаток пальца, словно сделанный кровью.

Гонец наблюдал за мной, вытирая пот с лица грязным рукавом. Его ногти были обгрызены до мяса, а на запястье синел странный знак - как будто кто-то выжег руну прямо на коже.

— Родень… — прошептал я. Город, где стоял капище старших богов. Город, чьи дубовые стены, по преданию, выстроили сами боги-творцы.

— Сожгли, — хрипло добавил гонец. Голос его звучал так, будто глотка была прожжена дымом. — Не взяли, не осаждали. Просто… сожгли. Как сухую траву. За одну ночь.

Он судорожно сглотнул, и его глаза, белесые от усталости, вдруг закатились, показав мутные белки.

— Они... они шли по стенам. Как пауки. А их тени... тени двигались отдельно...

За спиной у меня раздался тихий стук. Мать стояла, прислонившись к косяку, и в её руках дрожал чугунный котелок, выпавший из ослабевших пальцев. Ее лицо было белее свежего полотна, а в глазах стояло то самое выражение, которое я видел лишь однажды - в ту ночь, когда нашли отца.

— Кто? — спросил я, хотя желудок уже сжался в холодный комок, а во рту появился привкус медной монеты.

Гонец посмотрел на меня, и в его глазах плавала та самая тень, что когда-то гналась за мной по кошмарным улицам иного мира. Его губы дрожали, когда он прошептал:

— Дикари с севера и с ними еще кто то.

Ветер внезапно поднялся, завывая между избами, и принес с собой запах гари, хотя вокруг не горело ни одного костра. "Лютоволк" на моих коленях загудел, и синее пламя лизнуло лезвие, не обжигая кожу. В тот же миг новые ножны вдруг стали горячими, будто нагретыми на огне.

Я поднялся, чувствуя, как шрамы на спине начинают ныть — верный признак.. Где-то за лесом каркнула ворона, и этот звук разнесся эхом по внезапно замолчавшей деревне.

— Седой! — крикнул я в сторону леса, зная, что старый волчатник услышит, даже если сейчас за три версты отсюда. Мои слова повисли в воздухе, и тут же из чащи донесся ответный волчий вой - один, другой, третий…

Велена молча собрала мне дорожный мешок — сушеное мясо, лепешки, маленькие склянки с зельями. Последнюю — с густой черной жидкостью — она вручила отдельно.

— Если что-то попадет в рану... если плоть начнет меняться... выпей.

— Что будет потом?

— Или умрешь. Или выживешь.

Я сунул склянку за пазуху.

Обернулся и увидел мать. Она уже стояла с моей дорожной сумкой. Её руки не дрожали, когда она вручала мне сверток с пожитками, но в глазах стояла та самая сталь, что была в них в день, когда она вырвала меня из лап лихорадки.

— Ты вернёшься? — сказала она.

Я не стал лгать и промолчал…

— Вернусь.

Она улыбнулась, но в глазах была грусть.

— Не обещай, просто вернись…

Я улыбнулся ей в ответ едва заметно, одними уголками губ.

Она кивнула, затем резко обняла меня, и я почувствовал, как что-то твердое и холодное оказалось у меня за пазухой.

— Нож моего отца, — прошептала она. — Возьми его. И помни: если тень может ходить отдельно, значит, её можно убить.

— Возьми это. — она протянула мне небольшой деревянный амулет — вырезанный в виде сплетенных корней.

— Это часть меня. Если... если они попытаются тебя сломать — амулет даст силу.

Я кивнул, повесил его на шею.

На площади уже собирались мужики. Они приходили молча - кто с ржавой секирой деда, кто с охотничьим луком, кто просто с дубиной и ножом за поясом. Их жёны стояли поодаль, и ни одна не плакала - только сжимали руки так, что костяшки белели.

Староста, древний как холмы, вынес мне рог с мёдом.

— Выпей, боярин. Дорога длинная.

Я осушил рог залпом, и мёд обжёг горло, как огонь. Когда я опустил рог, на площади уже стояли первые кони - взмыленные, с раздутыми ноздрями. Седой выехал из леса на своем сером великане, а за ним - десяток его "племянников", тех самых, что никогда не расставались с топорами.