Кровь и Воля. Путь попаданца (СИ) - Став Михаил - Страница 14

Дом старосты Никиты, словно одинокий кряжистый дуб, высился особняком, у самого леса. Стены, почерневшие от времени и непогоды, хранили следы былой крепости, но теперь брёвна скрипели под порывами ветра, будто жалуясь на свою участь. Резные наличники, когда-то украшенные затейливым узором, теперь пооблупились, а ставни висели криво, словно веки усталого старика. Этот дом стоял здесь, казалось, вечно — молчаливый страж давно минувших времён, хранящий тайны, о которых уже никто не помнил.

Старик восседал на завалинке, сгорбившись над потрёпанной упряжью. Пальцы его, узловатые и тёмные от работы, ловко вязали ремни, будто он колдовал над чем-то важным, а не чинил старую сбрую. Завидев меня, он даже головы не поднял, лишь прищурил один глаз, будто стараясь разглядеть сквозь пелену лет:

— А, пожаловал. — Голос его хрипел, как скрипучая телега, везущая груз по разбитой дороге. — Уж думал, неделю ещё будешь по княжеским хоромам хороводиться, прежде чем до своих корней доберёшься.

Он выплюнул жвачку табака и усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы. Но во взгляде его, глубоком и пронзительном, плясал живой уголёк — то ли насмешка, то ли одобрение, а может, просто упрямство старого пня, который не сгнил, несмотря на все бури.

— Задержался, дед, — ответил я, присаживаясь рядом на скрипучую доску завалинки. Клинок меча с глухим стуком опустился на подтаявший снег, и старик тут же бросил на него оценивающий взгляд — видимо, прикидывал, сколько за такую сталь можно выручить у заезжих купцов.

— Но теперь намерен досконально разобраться, что тут и как.

Никита фыркнул, и его широкие ноздри раздулись, словно у старого ворчливого медведя. Но сеточка морщин вокруг глаз вдруг дрогнула, выдавая подобие улыбки — той самой, что прячется в складках кожи у стариков, которые уже давно разучились улыбаться по-настоящему.

— Ну что ж, боярин. — Он с трудом поднялся, опираясь на колени, и потянулся за палкой, торчащей у порога. — Пойдём, покажу тебе жалкие остатки твоих угодий.

Он махнул рукой в сторону поля, где из тумана проступали очертания покосившихся изгородей и заросших бурьяном пашен. "Жалкие остатки" — это было ещё мягко сказано. Земля, когда-то кормившая полсела, теперь лежала заброшенной, и только вороны сидели на скрипучих вехах, будто стерегли чьи-то забытые грёзы.

Я поднялся вслед за ним, и старик, кряхтя, тронулся в путь, его палка глухо стучала по земле, будто отсчитывая шаги до неотвратимого конца.

Вскоре меня ждало Первое открытие – земля помнит.

Мы медленно обходили заросшие межами поля, и Никита, словно старый лекарь, диагностирующий больного, тыкал своей суковатой палкой в промёрзшую почву, внимательно изучая каждый её вздох:

— Здесь, глянь. — Он приподнял палкой пласт земли, обнажив серую, безжизненную глину. — Бывало, рожь — по пояс мужику! А теперь — как сирота чахнет.

Он плюнул в сторону, и слюна тут же впиталась в сухую землю.

— Ратибор все соки выжал: три оброка в год драл, на семена ничего не оставлял.

Я наклонился, поднял ком земли и размял его в пальцах. Грунт рассыпался, как труха, не оставляя и намёка на былую плодородность. Внутри меня уже проснулся агроном Алексей — тот самый, что когда-то изучал сельское хозяйство не ради забавы, а чтобы понимать, как кормить людей.

— Земля истощена. — Я стряхнул с рук пыль. — Необходим севооборот, удобрения…

— Чего-чего? — Никита нахмурился, словно услышал колдовское заклинание, и даже отступил на шаг, будто боясь, что я сейчас начну бормотать на непонятном языке.

— Говорю, нельзя из года в год одно и то же сеять. — Я провёл рукой по воздуху, будто расчерчивая невидимые поля. — Нужно чередовать: рожь, затем горох, а потом дать земле отдохнуть под паром.

Старик застыл, словно громом поражённый. Его глаза, мутные от возраста, вдруг вспыхнули пониманием. Он медленно кивнул, и в этом движении была вся горечь прожитых лет.

— Дед твой так же делал. — Голос его дрогнул. — А потом новые хозяева явились — им лишь бы сейчас хапнуть да урвать.

Я сжал кулаки. Знакомо. Ближний прицел — к дальней яме. Так всегда: жадность сегодня оборачивается голодом завтра.

— Исправим.

В этом слове была не просто решимость. Это была клятва — земле, деду, этим самым жалким остаткам угодий, которые ещё можно было вернуть к жизни.

Никита посмотрел на меня долгим взглядом, потом хмыкнул и ткнул палкой в сторону дальнего поля:

— Ну что ж, боярин… Покажу тебе, где у нас чернозём ещё дышит.

И мы пошли дальше — старик с палкой и я с новым знанием, что земля, если к ней прислушаться, сама подскажет, как её исцелить.

Мы шли вдоль края поля, и с каждым шагом земля под ногами становилась мягче, словно наливаясь скрытой силой. Ветер донёс запах прелой листвы и чего-то ещё — горьковатого, древесного.

— Вон там, — Никита указал палкой на участок, поросший молодым бурьяном, — когда-то коноплю сеяли. Бабка твоя, покойница, ткала из неё холсты — крепкие, как кольчуга.

Я наклонился, раздвинул жухлую траву. Под ней — чёрная, жирная земля, ещё хранящая память о былых урожаях.

— Здесь бы горох посадить, — пробормотал я, мысленно раскладывая будущие посевы. — А после — гречиху. Она почву лечит.

Никита вдруг закашлялся, и в его кашле слышалось что-то вроде смешка.

— Ты, барин, либо дурак, либо святой. — Он вытер губы рукавом. — Кто ж нынче землю лечит? Все рвут, да рвут, пока не...

Громкий треск веток в ближнем перелеске оборвал его слова. Мы оба вздрогнули. Из чащи, шумно раздвигая кусты, вывалился здоровенный мужик в вытертом кожухе. За ним — ещё двое, помоложе, но с такими же наглыми, как у голодных волков, физиономиями.

— О-о, староста с барином землю меряют! — гаркнул передний, широко ухмыляясь. — А мы как раз насчёт оброка поговорить хотели.

Никита съёжился, но я медленно выпрямился, невольно касаясь рукояти меча.

— Оброк? — спросил я тихо. — Вы чьи?

— Ратиборовы, — ответил здоровяк, плюнув под ноги. — А земля — его же. Так что плати, барчук, или проваливай, пока цел.

Ветер внезапно стих. Даже вороны замолчали.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди разгорается знакомая, давно забытая ярость.

— Вот как? — сказал я, и мои пальцы сомкнулись на рукояти. — Тогда передай Ратибору — его оброку больше не будет. Никогда.

Мужик замер, ухмылка сползла с его лица. Он не ожидал такого ответа.

— Ну... — начал он, но тут Никита неожиданно засмеялся — хрипло, по-стариковски.

— Беги, Ванька, — прохрипел он. — Пока этот "дурак" не вспомнил, как мечом рубить.

И Ванька побежал. Они все побежали.

А мы остались стоять среди поля, под низким серым небом, и земля под ногами вдруг показалась тёплой, почти живой.

— Что будем делать? — спросил Никита после долгого молчания.

Я взглянул на него и улыбнулся:

— Сеять.

Второе , что бросилось в глаза – люди помнили.

Стоило нам войти в деревню, как мужики, копошившиеся у плетней, шарахнулись в стороны, словно потревоженные воробьи. Одни притворно увлеклись починкой сохи, другие спешно принялись поправлять ворот рубах, лишь бы не встречаться со мной глазами. Даже бабы, только что громко переругивавшиеся у колодца, вдруг замолчали, прикрыв лица подолами.

Но Никита рявкнул на них, словно обухом ударил:— Чего разбежались, окаянные? Своего боярина не признаёте?

И словно лед тронулся. Сначала подошёл Кузьма-колесник, за ним — рослый Фома, что когда-то в моей отцовской дружине служил. Подходили по одному, робко переминаясь с ноги на ногу, будто земля под ними раскалилась.

Один, с лицом, словно вырезанным из дубовой коры — весь в глубоких морщинах и зарубках старых ран, — даже шапку снял в знак почтения. Его пальцы, кривые от непосильного труда, дрожали, сжимая потрёпанную шапчонку:

— Мирослав Ольгович… — голос его звучал хрипло, будто скрип несмазанной телеги. — Отец ваш, царствие ему небесное, перед смертью вольную мне дал. Да Ратибор поганый грамоту ту сжёг…