"Современная зарубежная фантастика-3". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Кадри Ричард - Страница 995

Лео опять кивнул:

– Очень благородно с твоей стороны.

– О, он заслужил ее, вне всякого сомнения. А что касается реакции деления… Гейзенберг в этом вопросе не менее компетентен, чем любой из американских физиков. Если бы он захотел… – Эйнштейн умолк и запыхтел трубкой.

– То что? – спросил Лео.

– Я думаю, что он обвел их вокруг пальца, – ответил Эйнштейн и вздернул кустистые седые брови. – Что могли Гитлер и его монстры понимать в физике? Десятичный знак не в той позиции, плюс вместо минуса… Гейзенберг вполне мог имитировать успех, но при этом делать все так, чтобы эти злодеи гарантированно не овладели такой мощью.

Лео нахмурился и повторил Эйнштейну ту самую фразу, которую тот сказал ему в самом начале:

– Daran habe ich gar nicht gedacht![1522]

– Это всего лишь гипотеза, – ответил Альберт и философски пожал плечами. – Но не исключено, что когда-нибудь появятся факты, чтобы подтвердить или опровергнуть ее. – Он взял с маленького столика графин, плеснул в бокал бренди и предложил Лео. Тот жестом отказался, и Эйнштейн с довольным видом забрал бокал себе. – По крайней мере, сейчас мир в безопасности.

Силард наклонился вперед.

– Сейчас, – повторил он. – Но ненадолго.

– Лео, мой мальчик, ты всегда был паникером!

– Вовсе нет. Но на днях я виделся с Оппенгеймером.

– А, – воскликнул Эйнштейн, – главная мировая знаменитость!

– Он сказал, что посылал тебе для консультации несколько уравнений.

– Да, совершенно верно. Не знаю точно, в чем там было дело, но я всегда готов помочь решить пари.

– Эти уравнения вызвали переполох в Лос-Аламосе, – продолжал Лео. – Ты же знаешь, что до войны Оппи увлекался физикой звезд, и не только он, но и Ханс Бете. Теллер тоже вместе с ними жарит мозги в пустыне – и он занимался звездами, пока несколько лет назад не переключился полностью на ядерный синтез.

– Милый Эдвард! Надеюсь, теперь, когда война кончилась, я снова увижу его и Мици.

У Лео не было портфеля – даже сейчас, когда прошло столько времени после побега из Германии в 1933 году (тогда он чуть не опоздал), он ограничивал свои пожитки тем, что могло поместиться в паре чемоданов. Но при нем был пакет для стирки, взятый из принстонского отеля, а в пакете лежала небольшая пачка бумаг, которую он сейчас достал.

– Это дал мне Оппенгеймер. Он, Теллер, Бете и еще несколько человек дважды и трижды проверили расчеты. Я тоже. Взгляни. А вот спектрограммы, о которых идет речь, за 1929, 1938 годы и за начало этого года. – Он помолчал. – Тебе понадобится некоторое время, чтобы разобраться. Если позволишь, я бы принял ванну, пока ты будешь изучать материалы?

Лео выждал до тех пор, пока Эйнштейн не позвал его по фамилии. Тогда он вылез из ванны, стоявшей на фигурных лапах, проверил перед зеркалом в резной раме, гладко ли зачесаны его волосы, облачился в белый махровый халат (не такой мягкий, какие ему нравились) и вернулся в гостиную.

Обычно невозмутимый Эйнштейн был явно взволнован. Он стоял у тяжелой бархатной портьеры, задернутой от послеполуденного солнца, и нервно пожимал переплетенные пальцы. Трубка лежала в ониксовой пепельнице.

– Печально, – сказал он, как будто одно слово могло передать всю глубину его чувств и мыслей. – Печально.

Лео опустился в то же кресло, что и прежде:

– Значит, ты согласен с выводами?

Эйнштейн печально кивнул:

– Похоже, что если Гейзенберг действительно сумел уклониться от помощи Гитлеру, то его маневры оказались бессмысленными. Через сто лет будет безразлично, кто выиграл эту проклятую войну.

– Ну, во-первых, мы все же остались живы, и этот вариант я предпочитаю другому, – сказал Лео. – Но ты прав: представители последнего поколения человечества могут жить на свете уже сейчас.

Выразительные карие глаза Эйнштейна окружала красная кайма.

– С младшим сыном я не разговариваю. Ты знаешь, что он живет в психиатрической клинике? Эдвард. Я не видел его уже больше десяти лет.

– Сочувствую, – мягко сказал Лео, у которого детей не было.

– Мне… – Слеза скатилась в одну из глубоких морщин на щеке Эйнштейна и потекла вниз. – Я должен загладить свою вину. – Его округлые, сутулые плечи легонько вздрагивали. – Я настроился так и умереть, не решив этот вопрос, но каким-то образом знал, что его жизнь может оборваться… – Он повернулся к Лео. – Тебе следует жениться на Труде. Видит бог, я не ханжа, но, по крайней мере, к концу света следует подходить с самым мирным и счастливым настроем, на какой способен человек, не так ли?

– Я не собираюсь оспаривать твоих утилитарных склонностей, старина, но, даже если мир обречен, то человечество, возможно, и нет.

– То есть?

– Я говорил, что долго беседовал с Оппенгеймером. Он совершенно удручен – не этим, а тем, что уже случилось. Он вымотан и истощен, этакая спичка, сотрясаемая изнурительным кашлем. Но, по его словам, Теллер уверен, что можно найти способ спасти хотя бы часть человечества. И Вигнер разделяет мнение Теллера. Ну, я, будучи утопистом, пожалуй, верю не только в воздушные замки, но и в эту возможность.

– Ты, Вигнер и Теллер? – сказал Эйнштейн. Он высморкался, потер глаза и задумчиво уставился в окно. Постояв так, он вскинул перед собою ладонями одна к другой испещренные старческой пигментацией руки. – Нет, у меня не хватит дерзости спорить с тремя марсианами.

Лео чуть заметно улыбнулся.

– Ладно, – сказал Эйнштейн. – Проникнуться фатализмом никогда не поздно. – Он расправил свитер на животе. – Послушаем, что скажет четвертый марсианин? Джонни фон Нейман сейчас как раз здесь, в Принстоне, и занимается чем-то таким, что вполне может пригодиться.

Глава 22

Силард и Эйнштейн вышли из белого, обшитого вагонкой дома осенним полднем. Воздух был холодным и терпким, как только что снятый с дерева макинтош. Обычно Лео ходил бодро и энергично, но сейчас он замедлил шаг из почтения к возрасту своего друга. Они шли по обсаженной деревьями Мерсер-стрит, направляясь к Институту перспективных исследований. Этот институт, основанный братом и сестрой Луисом Бамбергером и Кэрри Фулд, пожертвовавших пять миллионов долларов из капиталов, заработанных на розничной торговле, собрал немало лучших в мире специалистов по физике и математике, а также некоторое количество таких же светил в гуманитарных областях.

Был день Хэллоуина. В прошлом году в Чикаго Лео видел тыквенные фонарики, на которых были вырезаны карикатуры на Гитлера или лица с раскосыми глазами – самое страшное, что тогда могли вообразить американцы. Однако теперь на тыквах опять появились гоблинские рожи и благодушные улыбки… или, возможно, победоносные ухмылки.

– Вы еще увидите, какие здесь обширные владения, – сказал Эйнштейн (они продолжали беседовать по-немецки). – Сейчас институту принадлежит более двухсот сорока гектаров, но наша гордость и радость – это институтские леса. Осина, клен, бук, дуб, береза: какое дерево ни назови, у нас все есть. Там есть прекрасный ручей, а весной – прекрасные полевые цветы. Я знаю, Лео, что вы любите гулять. Лес успокаивает душу, а соловьи и другие певчие птицы составят вам отличную компанию.

– Звучит чрезвычайно заманчиво.

– Я ничего не приукрашиваю. Правда, скоро у нас выпадет снег. Я сам этим не увлекаюсь, но мне говорили, что здесь и лыжные прогулки замечательные. У нас имеется собственная неплохая библиотека, которая растет с каждым годом, к тому же совсем рядом находится Принстон, – он, естественно, явно имел в виду университет, а не город, – а там библиотека просто замечательная.