"Современная зарубежная фантастика-3". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Кадри Ричард - Страница 1159

— Оно… отдыхательно, это, наверно, лучшее слово для его описания. — Снова пауза. Ему некуда было спешить. — Я и не подозревал, как угнетает нас старение. О, я знаю, женщины иногда говорят, что постоянно ощущают тиканье своих биологических часов. Но есть еще большие часы, которые действуют на всех нас, по крайней мере на целеустремленных людей, которые хотят чего-то достичь, одним словом, таких, как мы с тобой. Мы знаем, что в нашем распоряжении весьма ограниченный запас времени, а так много хочется успеть. Мы проклинаем каждую минуту, потраченную впустую. — Снова пауза. — Что же, теперь это для меня не имеет значения. Я по-прежнему стремлюсь доводить дела до конца, но для меня всегда будет завтра. Всегда будет время докончить начатое.

— Я не уверен, что уменьшение мотивации можно считать положительным аспектом. Я люблю все доводить до конца, — немного подумав, заметил Питер.

Ответ Амбротоса был полон бесконечного спокойствия:

— И я люблю отдыхать. Мне нравится знать, что я могу, если захочу, провести три недели или три года, обучаясь чему-то, что мне пришлось по вкусу, без всякого ущерба для своего продуктивного времени. И если мне сегодня больше хочется читать роман, чем корпеть над каким-нибудь проектом, то что в этом плохого?

— Но, — возразил Питер, — ты так же, как теперь и я, знаешь, что существует какая-то форма жизни после смерти. Разве тебе это не интересно?

— Мы с тобой никогда не верили в жизнь после смерти. Даже сейчас, когда мы знаем, что да, нечто действительно переживает физическую смерть тела, меня не привлекает загробная жизнь, какой бы она ни была. Ясно, что она должна выходить за рамки физического существования — она связана с интеллектом, а не с телом. Я никогда не считал себя сенсуалистом, и мы оба знаем, что я не очень атлетически развит. Но мне нравится секс. Мне нравится чувствовать солнечные лучи на своей коже. Я люблю поесть по-настоящему вкусную пищу и просто какую угодно пищу. Лишившись своего тела, я бы скучал по нему. Мне не хватало бы физических стимулов. Я бы скучал — скучал по всему. По гусиному мясу и щекотке, по возможности от души пукнуть и провести рукой по собственной тени и по многому другому. Конечно, жизнь после смерти может быть вечной, как, впрочем, и телесное бессмертие, а мне больше нравится телесная часть.

Питер был начеку; Саркар внимательно слушал эту беседу.

— А что насчет… насчет наших взаимоотношений с Кэти? Наверно, ты думаешь, что этот брак — всего лишь мимолетный эпизод в огромной жизни?

— О нет, — не согласился Амбротос. — Странно — несмотря на ту шутку Колина Годойо, мне казалось, что бессмертный должен проклинать тот день, когда он поклялся делать что-то, «пока смерть не разлучит нас». Но теперь я так не думаю. На самом деле это перевело бы брак в совершенно новое измерение. Если бы Кэти тоже стала бессмертной, появилась бы возможность — настоящая возможность, — что я смогу окончательно, доподлинно, полностью узнать ее. Даже за те пятнадцать лет, которые мы прожили вместе, я уже изучил ее лучше, чем какого-либо другого человека. Я знаю, какого рода рискованная шутка заставит ее хихикнуть, а какая вызовет негодование. Я знаю, как важны для нее ее керамические работы, знаю, что она на самом деле не вполне искренна, когда утверждает, что не любит фильмы ужасов, но что ей серьезно не нравится рок-музыка пятидесятых годов. Я много раз убеждался, насколько она сообразительна — сообразительнее меня во многих отношениях; в конце концов, я никогда не мог разгадать кроссворда из газеты «Нью-Йорк таймс».

При этом я все еще знаю лишь крохотную ее часть. Несомненно, она ничуть не проще меня самого. Что она на самом деле думает о моих родителях? О своей сестре? Молилась ли она когда-нибудь про себя? Действительно ли ей доставляют удовольствие некоторые вещи, которые мы делаем вместе, или она только терпит их? Есть ли у нее тайные мысли, которыми она даже после стольких лет не решается поделиться со мной? Конечно, мало-помалу мы в совместных делах обмениваемся небольшими кусочками наших душ, но проведенные вместе десятилетия позволят нам еще лучше узнать друг друга. И это порадовало бы меня больше всего на свете.

Питер нахмурился:

— Но люди меняются. Потратить тысячу лет на изучение человека — почти то же самое, что тысячу лет заниматься изучением, к примеру, города. Проходит какое-то время, и прежняя информация полностью устаревает.

— И это замечательно, — сказал двойник, на этот раз не медля ни секунды. — Я смог бы вечно жить с Кэти и без конца узнавать о ней что-нибудь новое.

Питер откинулся назад в своем кресле, обдумывая услышанное. Саркар воспользовался случаем и вступил в разговор:

— Но разве бессмертие не наскучит?

Двойник рассмеялся:

— Прости меня, дружище, но это одна из самых дурацких идей, о которых я когда-либо слышал. Скучать, когда перед тобой открыта для постижения вся совокупность творения? Я не читал ни одной пьесы Аристофана, не выучил ни одного азиатского языка. Я ничего не смыслю в балете, или в лакроссе, или в метеорологии, кроме того, не умею читать ноты и играть на барабанах. — Снова смех. — Я хочу написать рассказ, сонет и песню. Да, пока что у меня получается дерьмо, но в конце концов я научусь делать это хорошо. Я хочу научиться живописи и пониманию оперного искусства, хочу по-настоящему изучить квантовую механику, хочу прочитать все великие книги и все паршивые тоже. Мне хочется узнать о буддизме, иудаизме и адвентистах седьмого дня. Я хочу побывать в Австралии, Японии и на Галапагосских островах и отправиться в космос. Или спуститься на дно океана. Одним словом, я хочу научиться всему этому, сделать все это, прожить все это. Бессмертие скучно? Какая ерунда. Даже всей жизни Вселенной может не хватить, чтобы сделать все то, что мне хочется сделать.

Беседа Питера и Саркара с двойником была прервана звонком секретаря Саркара.

— Прошу прощения, — извинился маленький азиат, появившийся на экране видеофона, — поступил вызов по линии дальней видеосвязи, просят доктора Хобсона.

Питер удивленно пожал плечами. Саркар жестом показал ему на кресло перед видеофоном.

— Я здесь, Чин.

— Я слушаю, — сказал Питер.

Картинка на экране изменилась, теперь это была рыжеволосая женщина средних лет: Бренда Мак-Тавиш, директор приюта для престарелых шимпанзе в Глазго.

— Ах, Питер, — возбужденно заговорила она, — я звонила вам в офис, и мне помогли вас найти.

— Привет, Бренда, — поздоровался Питер. Он внимательнее вгляделся в экран. Неужели она плакала?

— Простите, что я в таком виде, — продолжала она. — Мы только что потеряли Корнелиуса, одного из наших старейших обитателей. У него случился сердечный приступ; обычно у шимпанзе их не бывает, но его много лет использовали в исследованиях по курению. — Она укоризненно покачала головой, осуждая подобную жестокость. — Когда мы в первый раз беседовали, я, конечно, еще не знала, чем вы занимаетесь. Теперь я видела ваши телеинтервью и прочла о вашем открытии все, что писали в «Экономисте». Так или иначе, мы получили нужные вам записи. Сегодня вечером я отправлю их вам по сети.

— Вы их просмотрели? — спросил Питер.

— Угу, — кивнула она. — У шимпанзе есть души. — В ее голосе прозвучала горечь, очевидно, она подумала о своем потерянном друге. — Как будто в этом вообще можно было сомневаться.

Первое, что пришло в голову двойнику, — это попробовать проникнуть в базу данных сети аптек, которой пользовался Род Черчилл. Но несмотря на многочисленные попытки, ему это не удалось. И неудивительно: конечно же, у аптеки должна была быть очень надежная система безопасности. Правда, существовало много других способов спустить шкуру с учителя физкультуры. И кругом было полно компьютерных систем с низким уровнем безопасности…

С начала семидесятых годов иммиграционные чиновники Международного аэропорта им. Пирсона в Торонто использовали простой способ проверки каждого, у кого были не совсем в порядке документы, если он утверждал, что является жителем Торонто. Они спрашивали у этого человека телефонный номер знаменитой торонтской фирмы по доставке пиццы на дом. Нельзя было жить в Торонто и не знать этого номера: он красовался на рекламных щитах, в бесчисленных газетных и телевизионных рекламах, его назойливо пели, как стихи, в рекламных радиопередачах.