"Современная зарубежная фантастика-3". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Кадри Ричард - Страница 1022

– В каком-то приземленном смысле, – сказал он, глядя вдаль, – не…

Он сделал паузу, подбирая слово.

– …не вульгаризируя…

Он тряхнул головой и сделал еще одну попытку:

– …без шуток…

Все взгляды прикованы к нему. Речь получит широкое освещение в прессе, МТИ должен стенографировать ее для архива. Он позаботится о том, чтобы один экземпляр достался фон Брауну.

– …отнюдь не будет преувеличением сказать…

Он понимал, что снова говорит больше, чем следовало, но ничего не мог с собой поделать; слова были продуктом цепной реакции, одно отталкивалось от другого и высвобождало новое, и все должно было идти своим чередом:

– …что физики познали грех. – Он глубоко вздохнул, выдержал паузу. «Все грехи отпущены, ах ты, сука!»

Пути назад нет, нельзя вновь обрести утраченный райский сад, нельзя восстановить невинность, в каком смысле ни толкуй это слово.

– И это знание, – сказал он решительно, – мы не должны утратить.

В зале воцарилось молчание, но Оппи слышал собственный пульс, аплодисментами гремевший в ушах.

Глава 38

1948

Выступление Дика Фейнмана на конференции в поконо обернулось катастрофой. Возвращаясь оттуда в Итаку, он за три часа не проронил ни слова. Когда машина оказывалась в зонах устойчивого приема радиоволн, в приемнике играли Чарли Паркер и Диззи Гиллеспи; Ханс Бете то дремал на пассажирском сиденье, то рассматривал весенние сельские пейзажи Пенсильвании и северной части штата Нью-Йорк. Дик высадил Ханса возле его дома, а сам, не заезжая домой, направился прямиком в свой любимый бар, расположенный в трех кварталах от кампуса Корнелльского университета. Это был субботний вечер; что-то должно было происходить.

– Ты весь вечер меня не замечаешь, – сказала блондинка в обтягивающем серебристом платье, взгромоздившись на высокий табурет рядом с ним.

Фейнман пригубил пиво.

– Нет, не весь, – ответил он, глядя куда-то вдаль. – Ты пришла в девять сорок четыре.

– Так ты меня заметил?!

Время уже перевалило за полночь.

– И с тех пор ты сидела с пятью парнями.

– Только четырьмя! – возразила она, но все же принялась подсчитывать в уме, вращая при этом голубыми глазами. – Э, нет, ты прав. Пять. Но не с тобой, – добавила она с полуулыбкой.

– Каждый из них поставил тебе выпить, – сказал он. – Я не собираюсь.

Она крутнулась на табурете и повернулась лицом к нему.

– Почему?

Он указал на вентилятор под потолком. К нему были приделаны три лампы, убранные в плафоны в форме тюльпанов; из каждого падал вниз конический луч, отчетливо видный в дымном воздухе.

– Знаешь, – сказал он так, будто продолжал давно начатый разговор, – ты могла бы возразить, что свет трудолюбивее всех и вся во вселенной. И правда, нет ничего быстрее – почти семьсот миллионов миль в час. Но на самом деле он очень ленив. Он выбирает для движения самый простой из возможных путей. Это называется принципом наименьших усилий. Я тоже сторонник этого принципа, и поэтому ты не получишь от меня бесплатно ничего, кроме урока физики.

Она разглядывала его, сморщив нос:

– Ты изучаешь физику?

Случалось, что Фейнмана принимали за студента – ему еще оставалась неделя до тридцати, а он еще и выглядел моложе своих лет, – и он частенько не исправлял этой ошибки. Закадрить старшекурсницу было гораздо легче, если она принимала его за студента и не знала, что имеет дело с преподавателем. Но после унизительного провала на конференции в Поконо он испытывал непреодолимое желание утвердить свой статус.

– Нет, я преподаю физику.

Она скривила насмешливую гримасу и принялась рассматривать его еще пристальнее, вероятно, пытаясь отыскать морщины.

– Пусть будет так.

– Теперь-то можно сознаться, – сказал Дик, впервые посмотрев прямо в лицо блондинки, – я работал над атомной бомбой.

– Ну, теперь я точно вижу, что ты прикалываешься. Бомбу делал Ханс Бете, а у тебя вовсе не немецкий акцент, а нью-йоркский, да и молод ты слишком.

Фейнман почувствовал, что его губы против воли искривились в печальной усмешке. Да, здесь, в Итаке, Бете был знаменитостью; все знали, что прежде он возглавлял технический отдел в Лос-Аламосе. Но Дик привык воспринимать Ханса и прочих, присутствовавших на конференции в Поконо, включая Бора, Дирака, Оппенгеймера, Раби, Теллера и бывшего своего научного руководителя Джона Арчибальда Уилера, как коллег, как сотоварищей по работе – как равных. Но в Поконо Эдвард Теллер набросился на него почти сразу же, как только Дик взялся за объяснение своего нового метода построения диаграмм взаимодействий частиц в рамках квантовой электродинамики.

«А как же принцип исключения?» – резко спросил Теллер.

Дик покачал головой. «Это не имеет…»

«Откуда вы знаете?» – рычал венгр.

«Я знаю. Я работал…»

«Ха! – перебил его Теллер. – Этого не может быть!»

Дик пытался продолжать, пытался объяснить простоту, ясность своего нового метода, но собравшиеся гении просто не воспринимали его слов. Он повернул голову и еще раз посмотрел на сидевшую рядом с ним девушку. Внешность ее можно было бы охарактеризовать словами «между милашкой и красавицей», возраст двадцать – двадцать один год, и в ней угадывались, пожалуй, голландские корни. Он не спрашивал ее имени и, конечно же, не собирался называть свое, так как неизбежно услышал бы, что его фамилия ей неизвестна, и поэтому решил мысленно назвать ее Хайди.

– Ты знаешь, кто такой Пауль Дирак? – спросил Дик и после ожидаемого отрицательного покачивания хорошенькой головки продолжил: – Он получил Нобелевскую премию по физике. У него множество достижений, и, в частности, он предложил концепцию антиматерии.

– Неужели? – отозвалась Хайди. – Я больше за нормальную материю. – Она подмигнула. – Все же лучше, чем ничего.

А ведь она не глупа! Фейнман рассмеялся. Девушка восприняла его смех как знак одобрения, еще немного повернулась на стуле, и ее правое колено, прикрытое серебристой тканью, прикоснулась к его левому колену в джинсах.

– Антиматерия ничем не отличается от обычной, – сказал Дик, – кроме знака заряда.

На стойке лежала стопка белых бумажных салфеток; можно было подумать, что это место предназначено для занятий физикой.

Дик схватил одну и достал из нагрудного кармана видавшую виды авторучку. В левом нижнем углу салфетки он нарисовал строчную букву «е», фиолетовые чернила растеклись, заполнив петельку. Справа от верхнего края буквы он начертил минус

– Это электрон, он отрицательный, видишь? – В правом нижнем углу он изобразил еще одну букву «е», но поставил знак плюс. – А вот это его брат-близнец с точно такой же массой, но противоположным зарядом. Это антиэлектрон, или, если будет угодно, позитрон.

От каждой буквы он провел диагональные линии, которые пересеклись в центре салфетки.