"Современная зарубежная фантастика-3". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Кадри Ричард - Страница 1012

Гровз, к его изумлению, энергично кивнул щекастой головой с отвисшим двойным подбородком.

– Естественно. Именно поэтому я и предлагаю выложить эту карту на стол с самого начала. Не сочтите за обиду, но вы, ученые, склонны сплошь и рядом отрываться от реальности. А реальность состоит в том, что нам почти наверняка придется оставить на погибель гораздо больше людей, чем мы сможем спасти. Роберт, я знаю, что этот институт славится своими физиками, но думаю, что вам нужны и специалисты в области общественных наук.

Оппи кивнул:

– Пожалуй, их следует подрядить на составление критериев отбора.

– Международных критериев отбора, – вставил Силард. – У меня есть кое-какие идеи. Много лет назад я положил начало организации, которой дал название «Бунд», и…

– Отлично, отлично, – перебил его Оппи, прежде чем Гровз успел вспыхнуть. – В таком случае вы эту работу и возглавите.

Но Гровз уставился на Лео тяжелым взглядом:

– И не забывайте, что мы должны хранить все происходящее в строжайшей тайне. Пусть люди радуются жизни. А вот если станет известно, что мы в состоянии снять лишь сливки с человечества, неизбежно начнутся волнения. Пусть нынешнее поколение не доживет до солнечного взрыва, но можете не сомневаться в том, что наши современники будут яростно сражаться за то, чтобы их детей и внуков включили в число спасенных.

Оппи в очередной раз оглядел присутствовавших. Силард был холостым, Фейнман, овдовевший семь месяцев назад, не имел детей. А вот у всех остальных дети были.

Воспоминания перебили мысль, как случайная свиль – узор древесных волокон.

«А вы не хотите удочерить ее?»

«Роберт, Иисус с вами! У нее есть двое замечательных родителей. Как вы можете говорить о таком?»

«Потому что я не способен любить ее».

И он действительно не мог любить ни Тайк, ни Питера, по крайней мере, так, как это принято у нормальных людей. Дочь, сын – безразлично; он и впрямь не из тех людей, что способны привязываться. Ни раньше, когда целью его работы была смерть, ни теперь, когда стал работать ради жизни. Нет, он заботился о них и проявлял некоторый интерес, но совсем не так, как Теллер любил своего сына Пола или второго ребенка, которого, по словам Силарда, они ожидали. Он заботился и о Китти, что, по его мнению, было своеобразной любовью – или, может быть, откликом на чужую привязанность, – но это нисколько не походило на то чувство, которое он испытывал к Джин. Ему не удалось убить Патрика Блэкетта, а вот Блэкетт определенно убил что-то в нем – что-то такое, что могла оживить только Джин с помощью некой непостижимой некромантии.

Тем не менее для того, чтобы приговорить к смерти массы среднестатистических безымянных людей в масштабе, которые обеспечивала супербомба, Теллер подходил лучше, чем Оппи. Зато принимать решения об отдельных людях, о том, каким людям или какого рода личностям следует позволить жить, а каких не включать в списки и обречь тем самым на гибель, Оппи мог делать, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой. У него был талант выбирать будущее других, умение, родившееся, когда он столкнулся с невыносимостью бытия во вселенной, в которой существовали и он, и Патрик Блэкетт – отвергнутый и отвергнувший, – умение, которое он отшлифовал до глянцевого блеска ярко-красного яблока на Горе в то время, когда пытался отказаться от своей дочери и передать ее приемной матери.

– Я помогу вам, Лео, – сказал он. – И, генерал, я согласен с вами; мы привлечем к работе некоторых из ведущих социологов. Естественно, под видом исследования гипотетической проблемы.

Силард покачал головой.

– Еще один черный день для человечества, – сказал он, посмотрев по очереди на всех присутствовавших и даже на генерала Гровза. – День, когда мы решили обречь большинство наших сородичей на огненную гибель.

Глава 32

На следующий день Оппи принимал в своем кабинете возглавляемую И. А. Раби группу «Новые имена», задачей которой было придумать, каким образом эвакуировать человечество с Земли до того, как ему придет конец. Помимо самого Раби, его сотрудников Луиса Альвареса и Фримена Дайсона присутствовали генерал Лесли Гровз в гражданском костюме и старый друг Оппенгеймера Дик Парсонс, занимавший пост заместителя директора в Лос-Аламосе. Он имел звание капитана Военно-морского флота и в этом качестве совершил полет, скорчившись в бомбовом отсеке «Энолы Гей», и уже в воздухе подготовил «Малыша» к взрыву. После войны Дика произвели в контр-адмиралы, и Гровз вскоре привлек его к проекту «Арбор». Парсонс из-за сцены тянул за ниточки, ведущие к ВМФ, точно так же, как Гровз обращался с сухопутными силами.

– Итак, – сказал генерал, – мы пришли к мнению, что нашей первой целью следует рассматривать Марс, верно? Но давайте все же подумаем немного: действительно ли это лучший выбор?

Оппи знал, что с тех пор, как секретность Манхэттенского проекта в буквальном смысле взорвалась пять месяцев назад, Гровз находился под свирепым обстрелом публичной критики. Настойчивое требование генерала быстрее определиться с методом обогащения урана, не дожидаясь завершения тщательного изучения практических аспектов процесса, затормозило разработку атомной бомбы чуть ли не на год. Согласись Гровз подождать, пока не будут собраны все факты, стало бы очевидно, что центробежное разделение быстрее и эффективнее выбранной им газовой диффузии – и первое стратегическое применение атомной бомбы, вероятно, состоялось бы не в Хиросиме, а в Берлине.

– Марс едва ли не единственный выбор, – сказал Луис Альварес, рослый тридцатичетырехлетний острый на язык блондин из Сан-Франциско, не пожелавший сесть и стоявший, прислонясь к стене.

– Совершенно верно, – согласился Оппи, сидевший за своим столом. – Хотя, конечно, людям будет нелегко там жить.

– Ты уверен? – спросил Дик Парсонс. Он был на десять лет старше Альвареса, его виски уже совсем побелели, а выпуклый лоб переходил в растущую лысину.

– Да, – сказал Оппи.

– Нет, – возразил Альварес.

– Это смотря кого спросить, – вставил Раби, сидевший у окна сбоку от стола хозяина кабинета.

– Несомненно, – сказал Гровз. – Но сейчас мы спрашиваем вас, джентльменов, собравшихся в этой комнате.

– Проблема в отсутствии данных за последние годы, – сказал Оппи. Обитая в Калифорнии, он внимательно следил за работой обсерватории Маунт-Вильсон, находящейся близ Пасадены. – Время от времени – если говорить точно, то каждые 780 дней – Земля оказывается на одной прямой между Солнцем и Марсом. Такое положение называется противостоянием. Понятно, что это самое подходящее время для наблюдений, потому что в любой точке Земли Марс восходит, когда Солнца нет на небе, и наоборот.

Но не все противостояния бывают одинаковыми. Вы наверняка слышали, что у Земли эллиптическая орбита; технически это верно, но эксцентриситет эллипса очень невелик, и орбита близка к окружности. А вот у Марса орбита более вытянутая, и поэтому расстояние до него при разных противостояниях разное. По-настоящему благоприятные условия складываются, когда Марс в это время оказывается еще и в перигелии – на самом ближнем расстоянии к Солнцу и, соответственно, к нам. Такое случается раз в пятнадцать-семнадцать лет, и Марс в окулярах наших телескопов предстает почти вдвое шире, чем при неблагоприятном положении, следовательно, можно разглядеть гораздо больше деталей поверхности. Такие противостояния называют великими. Последнее великое противостояние было в 1939 году. А до этого в двадцать четвертом. Но тот год оказался неудачным по другой причине: тогда марсианская пыльная буря скрыла большую часть поверхности планеты.