Медицинский триллер-2. Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Градова Ирина - Страница 1094

– Да, были, – ответил между тем Громыкин. – Предполагалось, что Семагин учится, опыта набирается. Сами знаете, что такое ординатор, только со студенческой скамьи – грош цена такому «специалисту»!

– Я что-то не совсем понимаю, – прервал сетования терапевта подполковник. – Ординатор – он ведь врач?

– Так-то оно так, – вздохнул Громыкин. – Дело в том, что после получения диплома врачи не имеют права работать – требуется последипломное образование. Правда, поговаривают, что скоро ординатуру и интернатуру упразднят, а введут субординатуру, как в бывшем СССР. Тогда уже на шестом курсе врач начнет специализироваться по определенному направлению, и после субординатуры молодые специалисты сразу смогут работать в поликлинике… Как будто поликлиника – отстойник какой-то, честное слово: недоучки одни приходят, не знают, с какой стороны у пациента печень расположена!

– Неужели все так плохо?

– Угу. Но выхода нет ни у них, ни у нас: они не могут работать без ординатуры, а мы задыхаемся без притока «свежей крови»!

– И как давно работал у вас Тимур Семагин?

– Месяцев пять. Поначалу он меня вполне устраивал. Учитывая, что ординаторам зарплата не полагается, так как они учатся, а не работают (во всяком случае, так считает Минздрав), Семагин вел себя довольно сносно. Он не возражал против беготни по вызовам, не хныкал из-за того, что ему, ординатору-де, положен шестичасовой рабочий день… Мне казалось, что Тимур понимал необходимость стажировки.

– Казалось?

– Вот именно. Но потом он перестал проявлять интерес и даже, не побоюсь этого слова, стал нарушать режим.

– То есть прогуливать?

– Нет, иначе я бы давно избавился от него! Прогуливать не прогуливал, но опаздывал, а чаще – просто уходил раньше. Вы же понимаете, в нашем деле приход и уход проконтролировать сложно, но, бывало, Семагин оставлял пациентов сидящими в коридоре и испарялся. Он оправдывался тем, что много вызовов на дом, но у всех же, черт подери, одинаковое положение! Мы должны обслуживать от трех до пяти пациентов на дому, а на деле выходит гораздо больше, и нам, заметьте, за это не доплачивают. Я понимаю, дело молодое, но ведь должна же быть у человека ответственность: не устраивает, ищи другое место, где и денег побольше, и работа не такая собачья! А ведь я уже собирался похлопотать, чтобы Семагина взяли в штат – негоже, когда молодой парень сидит на мели и даже девушку не может пригласить в кафе!

– Собирались, – зацепился за слово терапевта подполковник, – но передумали?

– У меня появились кое-какие подозрения на его счет.

– Что за подозрения?

– По-моему, Тимур что-то употреблял.

– В смысле алкоголя или наркотиков?

– Ну да. Обыватель вряд ли заметит, но я все-таки медик: красные глаза, нервный тик, перепады в поведении и настроении – все это говорит в пользу моего предположения.

– Может, он в компьютерные игры переиграл? – сказал Карпухин. – Или с девицами гулял до самого утра?

– Да нет, не то, – тряхнул головой Громыкин. – Трудно объяснить, но ему… как бы это сказать – все равно было, что у него на рабочем месте делается, что о нем подумают начальство и больные, как будто у Тимура, помимо этой жизни, имелась еще и запасная, а эту, нашу, можно, в случае чего, и отодвинуть, понимаете?

– Интересно… – пробормотал Карпухин.

– Вот и я говорю, – закивал терапевт. – А Тимура точно убили, а? Это не несчастный случай?

– Нет, – вздохнул подполковник. – Убийство. Не подскажете, с кем можно поговорить насчет личной жизни Семагина?

Павел Трофименко, как и любой сотрудник сыска, больше всего на свете ненавидел визиты к родственникам потерпевших, особенно если требовалось сообщить, что в больницу бежать уже бесполезно. И все же он постепенно убеждался в правоте слов подполковника Карпухина о том, что ко всему, даже самому плохому, привыкаешь. «Понимаешь, Паш, – говорил Карпухин, – не то чтобы ты черствеешь… Хотя, наверное, и это тоже, но со временем у любого из нас вырабатывается своего рода иммунитет, заставляющий отрешиться от личностного аспекта и думать только о деле». Вот и сейчас, нажимая на кнопку звонка, Павел пытался абстрагироваться от того факта, что за дверью находятся отец и мать Даши Семеновой, найденной в лесополосе, едва прикопанной и заваленной хворостом, словно убийце не хотелось долго возиться. Трофименко, опять же следуя указаниям шефа, предварительно позвонил, сообщив семье жертвы о предстоящем визите. Они уже знали о гибели дочери, ведь отделу Карпухина его передал другой следователь.

Дверь открыл подросток лет четырнадцати – по-видимому, брат погибшей, Аркадий.

– Мы вас ждали, – сказал он, окинув Павла разочарованным взглядом. Видимо, парнишка ожидал увидеть кого-нибудь более внушительного – вроде тех дюжих парней, что показывают в отечественных боевиках. Павел не из их числа. Небольшого роста, крепко сбитый, курносый и белобрысый обладатель веснушчатого, располагающего лица, он и сам прекрасно знал, что не производит впечатления матерого сыскаря. Да и бог с ним, ведь и возраст у него еще «детский»… Хотя со временем вряд ли что-то изменится во внешности Павла: он всегда будет похож на большого розового пупса с широко распахнутыми голубыми глазами производства ленинградской игрушечной фабрики.

Квартира, располагавшаяся в элитной новостройке, поражала размерами – не меньше двухсот метров, прикинул Трофименко. Дорогой ремонт и красивая мебель говорили о том, что здесь живут люди небедные. Как получилось, что их дочь обнаружили у черта на куличках, в таком месте, куда девочки из хороших семей никогда не заходят? Что занесло Дашу в лес – не за грибами же она ходила!

Мать Даши, Анна Сергеевна, держалась стойко, как и ее муж, Платон Данилович Чумаков. Это показалось Павлу непонятным.

– Когда мы сможем похоронить ее? – тихо спросила женщина.

– Как только будут проведены все необходимые мероприятия по определению причины смерти, – ответил он уклончиво, как и полагалось. У патологоанатома полным-полно работы, и он каждый раз раздраженно фыркает, когда слышит от следователей и прокурорских работников просьбы «ускорить процесс». Об этом родственникам погибшей знать необязательно – пусть считают, что все управление занимается исключительно гибелью Даши.

– Мы постараемся все сделать как можно быстрее, – добавил он, честно глядя в глаза Анне Сергеевне и полностью сознавая, что откровенно врет: ни от него, ни от Карпухина это не зависит. – Скажите, как ваша дочь оказалась в лесополосе?

Муж и жена переглянулись.

– Кто ж ее знает? – ответил Платон Данилович. Он был высоким, очень крупным и слегка одутловатым, хотя и молодым еще мужчиной. Дорогая стрижка, золотые часы на пухлом запястье и перстень с огромным бриллиантом на мизинце – все эти атрибуты были призваны создавать впечатление успешности. – Даша редко появлялась здесь. В последний раз, если не ошибаюсь, мы виделись на прошлый Новый год.

– Давненько! – присвистнул Павел. – Как же так?

– Даша с нами давно не жила, – вмешалась Анна Сергеевна. – Когда мы с Платошей поженились… Дашенька, как бы это сказать, не слишком приветствовала этот брак. У нее с моим мужем часто случались конфликты абсолютно на пустом месте!

– Это еще мягко сказано! – кивнул Платон Данилович. – С ней совершенно невозможно было разговаривать. Даша никого не слушала, авторитетов не признавала и приходила лишь тогда, когда ей требовались деньги.

– И вы давали?

– Разумеется. Если уж у меня так и не получилось стать ей отцом, то хотя бы роль бумажника я выполнял с блеском!

– Зачем ты так, Платоша! – укорила мужа Анна Сергеевна.

– Прости, дорогая, – произнес хозяин дома. – Я не хотел быть резким, но…

– Конечно, – мягко прервала его жена. – Мы все сейчас на взводе, ведь это понятно, да?

Последняя фраза была обращена к Павлу, и ему ничего не оставалось, как согласиться. Однако в глубине души он был уверен в том, что «раскусил» их. Они отселили старшую дочь, попросту избавившись от нее. Даша не вписывалась в идеальную картинку, и ее вырезали из семейного альбома, дабы она своим непокорным поведением и недовольным видом не портила фасад благополучной и преуспевающей семьи. Отчим предпочитал откупаться от падчерицы, вовсе не интересуясь, что происходит в ее жизни, – это еще ладно, но мамаша-то? Получается, ей тоже все равно?