Сон цвета киновари. Необыкновенные истории обыкновенной жизни - Цунвэнь Шэнь - Страница 9

Они не стирают и не готовят, не выращивают свиней и не разводят кур; когда у них появляется ребенок, они нанимают няньку всего за пять или десять юаней в месяц, а сами продолжают целыми днями ходить по театрам, играть в карты и читать всякие бесполезные книжки…

Словом, они ведут себя нелепо и странно, совершенно не так, как крестьяне, а некоторые их поступки можно назвать прямо-таки из ряда вон выходящими. Это стало понятно из рассказа деда, услышав который, Сяосяо вдруг испытала смутное волнение — а что, если бы она тоже была студенткой? Стала бы она, подобно студенткам, о которых говорил дед, делать такие вещи? Как бы там ни было, быть студенткой не так уж и страшно — эта мысль впервые пришла в голову простой деревенской девушке.

Услышав то, что дед рассказал о студентках, Сяосяо потом еще долго смеялась, а насмеявшись вдоволь, сказала:

— Дедушка, если вдруг завтра увидите на улице студенток, позовите меня, я хочу поглядеть на них.

— Смотри, как бы они тебя не поймали и не сделали своей служанкой.

— Я их не боюсь.

— А того, что они читают иностранные книжки и молитвы, — этого ты тоже не боишься?

— Да пусть хоть сутру «Бодхисаттвы Гуаньинь об устранении бедствий» или заклинание «крепко сожми»[21]. Я ничего не боюсь.

— Они кусаются, как чиновники, особенно любят набрасываться на деревенских, проглотят вместе с потрохами и не подавятся, — этого ты тоже не боишься?

Сяосяо твердо ответила: «Нет, не боюсь».

Как раз в этот момент муж, которого Сяосяо держала на руках, вдруг, неизвестно почему, расплакался во сне, и молодая жена начала по-матерински успокаивать его, не то шутя, не то пугая: «Братик, братик, не плачь, ну, не плачь, а то придут студентки и покусают».

Но муж продолжал плакать, с ним нужно было походить. Поэтому Сяосяо, прижимая мужа к себе, отошла от деда, а тот продолжал рассказывать собравшимся другие басни в том же роде.

С тех пор образы студенток запали в душу Сяосяо. Она часто видела их во сне, причем во сне она шла бок о бок с ними. И тоже сидела в такой коробке, которая едет сама по себе; и ехать в ней было не быстрее, чем бежать своими ногами. Во сне коробка была похожа на хлебный амбар, внутри нее бегали маленькие серые мыши с красными глазками, иногда они забирались в дверные щели, из которых торчали их хвостики.

После того случая дед, обращаясь к Сяосяо, больше не звал ее «девчонкой» или «Сяосяо», а именовал не иначе как «студенткой». И Сяосяо, по рассеянности, откликалась.

В деревне один день похож на другой, меняются лишь времена года. Крестьяне занимаются привычными для них делами, их дни, как и дни Сяосяо, заполнены вечными хлопотами. У каждого своя жизнь и своя судьба. Многие современные люди, получившие хорошее образование и живущие в больших городах, носят летом нежные шелка, вкушают изысканные яства, пьют благородные напитки, не говоря о других радостях жизни. А для Сяосяо и ее семьи лето означало тяжелую физическую работу, ежедневным результатом которой были десяток цзиней[22] тонкой пряжи из конопли и двадцать-тридцать корзин тыкв.

Сяосяо, маленькая невестка, помимо того, что ухаживала за мужем, каждый день летом еще и пряла по четыре цзиня тонкой пряжи из конопли. С приходом осени в восьмом месяце работники убирали тыквы; было интересно гулять среди них, огромных, как котлы, припорошенных землей тыкв, лежащих рядами или сваленных в кучи. Время уборки тыкв знаменовало собой наступление настоящей осени, весь двор к этому времени был усыпан красными и желтыми листьями, принесенными ветром из леса за домом. В один из таких дней Сяосяо стояла рядом с тыквами и держала в руках букет из листьев, чтобы сплести мужу конусообразную шляпу.

Один из работников, парень по имени Хуагоу, двадцати трех лет от роду, взяв на руки мужа Сяосяо, отправился с ним к финиковым деревьям, чтобы угостить его плодами. Один удар бамбуковым шестом — и земля усыпана спелыми финиками.

— Хуагоу да[23], хватит стучать, нам ведь не съесть так много, — прокричала ему Сяосяо.

И хотя Хуагоу прекрасно слышал ее, он не остановился. Потом сказал, что ослушался только потому, что ребенок хотел фиников.

Тогда Сяосяо крикнула своему маленькому мужу:

— Братик, братик, иди сюда, не подбирай больше. Если переесть сырых — живот заболит!

Муж послушался и, прихватив с собой горсть фиников, подошел к Сяосяо, предлагая ей:

— Сестричка, ешь. Смотри, какой большой.

— Я не буду.

— Ну, съешь хоть один!

А как тут съешь, когда обе руки заняты! Плетение шляпы из листьев было в самом разгаре; Сяосяо как раз делала окантовку шляпы, это требовало кропотливой работы, и ей нужна была помощь.

— Братик, положи мне финик в рот.

Муж сделал, как она велела, и громко засмеялся, так как это показалось ему забавным.

Она попросила его, отложить финики и пальцами зажать края шляпы, чтобы ей было удобнее вплетать новые листья.

Муж выполнил и эту просьбу, но, как всегда, стал шаловливо крутиться, мурлыкая какую-то песенку. Этот мальчик был словно котенок, который, разыгравшись, обязательно начинал озорничать.

— Братик, что это ты поешь?

— Я пою песенку, которой меня научил Хуагоу да.

— Ну-ка, спой мне как следует, я послушаю.

И муж, помогая удерживать края шляпы, начал петь то, что запомнил:

Допев песню, смысла которой он совсем не понимал, муж спросил, понравилось ли ей. На что Сяосяо ответила, что понравилось, и тут же поинтересовалась, у кого он научился этой песне. Она знала, что у Хуагоу, и все же специально стала выспрашивать.

— Меня научил Хуагоу да, он сказал, что есть еще другие хорошие песни, когда я подрасту, он меня научит их петь.

Услышав, что Хуагоу хорошо поет, Сяосяо попросила того:

— Хуагоу да, спой мне какую-нибудь красивую песню.

У Хуагоу сердце было такое же грубое, как лицо; услышав, что Сяосяо просит его спеть и чувствуя, что она уже доросла до понимания смысла, он спел ей песню о десятилетней жене и ее годовалом муже. В ней пелось, что жена, будучи старше своего мужа, может позволить себе ходить на сторону, ведь ее муж — младенец, которому, кроме молока, ничего не надо. Муж Сяосяо этой песни совершенно не понял, но сама она кое-что заподозрила. Дослушав песню, она сделала вид, что все поняла, и сердито сказала Хуагоу:

— Хуагоу да, так не пойдет, это неприличная песня!

Хуагоу стал оправдываться, мол, нет в ней ничего неприличного.

— Нет, я поняла, это неприличная песня.

Хуагоу не нашелся что сказать, песня была пропета, с извинениями у него не получилось, оставалось только замолчать и больше не петь. Отметив про себя, что девочка уже кое-что соображает, он испугался, что она расскажет обо всем деду, из-за чего может выйти скандал, поэтому он, заговорив снова, перевел разговор на студенток. Он спросил Сяосяо, видела ли она, как те делают гимнастику, распевая иностранные песни.

Если бы Хуагоу не напомнил, она бы и думать забыла про студенток, но тут, снова вспомнив о них, спросила у Хуагоу, не встречал ли он здесь в последнее время студенток, ей хотелось бы посмотреть.

Хуагоу, перенося тыквы из-под навеса к стене, стал рассказывать ей о том, как студентки поют (источником этих сведений был все тот же дед Сяосяо). Хуагоу хвастался, что он недавно видел на улице четырех студенток с флагами в руках, они маршировали по дороге, вспотели и пели, как солдаты на параде. Нечего и говорить, что это были сплошные выдумки. Тем не менее рассказы Хуагоу раздразнили воображение Сяосяо, ведь он приводил их, как примеры «свободы».