Ее звали Ева - Голдринг Сьюзан - Страница 22

С тех пор как Эвелин наконец-то унаследовала Кингсли-Манор, она с удовольствием занималась домом и садом. А пять лет назад выйдя на пенсию (Эвелин всем всегда говорила, что выполняла скучную работу в одном из отделов Министерства по делам госслужбы), она полностью посвятила себя благоустройству поместья. Мама любила помпезные чопорные растения, как в общественных парках, но вместо них теперь на клумбах благоухали пышные пирамидальные головки дельфиниума и распустившиеся пионы. Тусклые парчовые портьеры в библиотеке и столовой сменили нарядные шторы из яркого бархата и тканей с радужным цветочным узором. И когда ее друзья из садоводческого общества, Ассоциации консерваторов или Женского института[26] спрашивали, не скучает ли она по работе в министерстве, Эвелин неизменно отвечала: «Ни чуточки! Я там никогда не делала ничего интересного или полезного. В основном документы регистрировала». Про донесения агентов или про то, как она расшифровывала над паром сообщения, поступавшие с дипломатической почтой, Эвелин обычно не упоминала.

Но теперь ей предстояло сделать нечто воистину полезное и благодатное. Главное – тщательно продумать все детали. На полковнике Стивене Робинсоне лежала ответственность не только за гибель Хью и его товарищей по оружию, но и за то, что центр для допросов разместили на курорте, а также за методы, которые там применялись. Не он один зверствовал в Бад-Нендорфе, но именно он насаждал и поощрял бесчеловечное обращение с пленными. Именно он ставил себе в заслугу то, что заставляет их страдать, и получал удовольствие от их мучений. Не зря же Бад-Нендорф прозвали запретным городом.

Не стану я ему звонить, решила Эвелин, глядя на визитку. Нужно сделать так, чтобы в следующий раз он проникся ко мне доверием. Видимо, с некоторых пор Робинсон редко раздавал визитки: карточка была потертая, с замятыми углами. На ней указывался лондонский адрес жилого дома у реки, до которого она его проводила. Возможно, это жилье было закреплено за ним все то время, что он разъезжал по заграницам. Не совсем явочная квартира – скорее, место, куда он возвращался из своих чудовищных командировок, чтобы на время затаиться, наслаждаясь очередной победой. Она имела представление о таких домах. Застеленные дорожками лестницы, скрипучие лифты с железными решетками, запахи полироли «Пледж» и «Брассо»[27]. Охранная система, запертые на замок почтовые ящики, смотритель. Незатейливая безликая мебель, как в третьесортном приморском отеле. Эвелин даже немного пожалела его, глядя на блеск патины, покрывавшей ее старинный буфет и полированный обеденный стол георгианской эпохи.

Она догадывалась, что после того, как Робинсон вышел в отставку, его жизнь потускнела и измельчала, он чувствовал себя никому не нужным, ибо у него, как она выяснила, не было ни жен, ни детей, ни любовниц. Не муж, не отец, не дедушка, не возлюбленный. Обычный пенсионер, живущий на скромный доход. Все его достижения остались в прошлом. После долгих лет службы пустое существование, сжатое до аскетичной монотонности: бесплатные или дешевые развлечения, какие мог предложить Лондон; чтение газет в клубе, в котором он состоял (туда он ходил пешком, чтобы сохранять хорошую физическую форму); вечером скудный ужин в пустой квартире. Он был не из тех, кто по выходе на пенсию удаляется в глушь, где живет экономно, разводя кур и выращивая георгины: забота о собственном общественном положении и престиже сделала его рабом лондонских привычек. А значит, рассудила Эвелин, он должен польститься на куда более роскошный загородный особняк, приличествующий человеку его высокого достоинства, каким он себя мнит.

«Дорогой полковник Робинсон, – написала она, – я уточнила свои планы, и оказалось, что я действительно собираюсь приехать в Лондон на концерт Баха в следующем месяце. Если вы еще не раздумали отобедать со мной (каждый платит сам за себя, я на том настаиваю), это было бы чудесно».

Конечно, как она и ожидала, Робинсона ввел в искушение адрес на именной почтовой бумаге – это его заинтересовало даже больше, чем предложение «каждый платит сам за себя». Название «Кингсли-Манор», отпечатанное черным рельефным шрифтом в верхней части листа из кремовой филигранной бумаги фирмы «Кроксли Бонд», выглядело очень внушительно. Эвелин предположила, что Робинсон не устоит перед соблазном позвонить ей и условиться о встрече.

– Я закажу столик на двенадцать дня, – произнес он бодрым командным тоном. – Вас это устроит?

Ее это вполне устраивало. На десятичасовом поезде она приедет в Лондон, выпьет кофе на вокзале Ватерлоо, где женский туалет весьма приличный. Важно, решила Эвелин, не всколыхнуть в нем давние воспоминания о ней, когда она, робея, стояла перед ним в военной форме цвета хаки. Она поправит прическу, подкрасит губы, но не пойдет ни в «Тейт», ни в «Питер Джонс» за тканями, а сядет в такси и прибудет на концерт во всем своем блеске – изысканная и элегантная в голубом костюме á la Шанель, сбоку на видном месте самая большая мамина брошь с сапфирами и бриллиантами, волосы безупречно уложены, через руку перекинут плащ на тот случай, если погода внезапно изменится.

Робинсон был готов к встрече, ждал ее в ресторане, галантным жестом предложил занять свободное место. Пожимая ему руку, она сказала:

– Очень рада, полковник.

– Можно, просто Стивен. Прошу вас.

– Тогда и вы зовите меня Эвелин, – улыбнулась она ему.

– Вы выглядите очень по-весеннему, – заметил Робинсон, окинув взглядом ее наряд и ослепительную сверкающую брошь.

– За городом уже вовсю чувствуется весна, – отвечала она, – хотя и лондонские парки тоже украшают восхитительные нарциссы.

– Вы правы. На днях мне случилось проходить через Сент-Джеймсский парк. Там полно нарциссов. Как это там у Вордсворта?

– Сонм. Сонм нарциссов золотых. На самом деле эту фразу придумала его сестра.

– Вот как? – Робинсон неодобрительно фыркнул. – Я и на деревьях цветы видел.

– Вообще-то, вишне зацветать рановато. Может, это магнолии? В Лондоне они зацветают раньше. Я всегда молюсь, чтобы мои подождали, пока морозы уйдут.

– Вы, я вижу, знаете толк в садоводстве, – изучая меню, Робинсон поглядывал на нее поверх стекол своих очков в форме полумесяца.

– Немного разбираюсь. Я выросла с этим. У нас всегда был сад, участок, они требуют ухода.

Они сделали заказ, и он попросил:

– Расскажите про ваше поместье Кингсли-Манор. Наверное, оно подавляет своим величием.

– Вовсе нет! – рассмеялась Эвелин. – Во всяком случае не меня. Я там выросла. Для меня это всегда был просто родной дом. И, поскольку родителей теперь нет в живых, я распоряжаюсь там по своему усмотрению. Я – вдова, так что мне никто не указ.

– Великолепно. А я вот заплесневелый старый холостяк, только и занимаюсь тем, что летом хожу на крикетные матчи, а все остальное время года – на концерты.

– Ну многие сочли бы, что это тоже приятное времяпрепровождение. Но лично я люблю разнообразие. Дома у меня живность и сад, но, если мне хочется вкусить лондонских удовольствий, я на поезд и в город. Ехать недолго. Конечно, содержать старый дом непросто. Мне он иногда напоминает Форт-Бридж[28]. Как сильный ветер, так черепицу срывает, а то деревья падают или стоки забиваются. И так без конца и без краю.

– Сколько лет стоит ваш дом?

– С середины четырнадцатого века. В семнадцатом его модернизировали, в двадцатом расширили, – Эвелин рассмеялась. – Звучит как заученная фраза, но так проще всего его описать. Каждая семья, которой дом когда-либо принадлежал, внесла свои перемены. И, насколько мне известно, в большинстве своем все там жили счастливо.

– А ваша семья давно им владеет?

– С начала столетия. Мамина родня подарила на свадьбу моим родителям. Пока они были в Индии, дом сдавался в аренду, а по возвращении мама с папой пристроили библиотеку, конюшни переоборудовали в помещения для прислуги. – Эвелин покачала головой и рассмеялась. – Нет, дом вовсе не такой уж огромный. Прислуги уже нет, я одна. Ну и раз в неделю уборщица с садовником приходят.