Мания - Потемкин Александр - Страница 21

В этот момент в зал вошла Наталья Никитична. Свежая, роскошная, в махровом розовом халате, с приоткрытой грудью, с мокрыми, гладко зачесанными назад волосами, эротично босая — с ее загорелых ног еще скатывались капли воды, — она, словно споткнувшись, остановилась на пороге. Смрад вынудил ее задержать дыхание, непонятные в первый момент разрывы заставили влажными ладонями закрыть лицо. В какое-то мгновение ей даже захотелось сбежать. Но счастливый вид Маниколопова, восхищение его атлетической фигурой на фоне атакуемого Белого дома, бросающаяся в глаза решимость задержать наступление голодранцев, впечатляющий образ мифического борца со злом, в котором предстал сейчас перед ней Петр Петрович, заставили молодую женщину остановиться. К тому же ее чувственная натура уловила, что в воздухе апартаментов, помимо вони, возник плотский аромат эроса. «А не оригинальная ли это попытка соблазнить меня? — вдруг пронеслось в ее голове. — Такой сумасбродной интриги я даже не представляла! Эти воздушные залпы, эта всепроникающая вонь, эти кружева белых лепестков роз, носящихся по залу, огромные задницы, выставленные как бы на продажу, — разве все это не апофеоз сексуальности самой атмосферы? Ох, хочу Петра Петровича! Требую его срочно!» Жаждущая эротики госпожа Мегалова бросила своему поклоннику взгляд, полный любви, и понеслась к Маниколопову. Она представлялась себе именно той женщиной, которую с нетерпением ждал кавалер. Наталья Никитична целовала художника эротического спектакля, оставляя синячки на мочках ушей, на подбородке, на шее, на руках.

Госпожу Мегалову отличали качества, присущее истинным гражданкам нашего замечательного мегаполиса: она домогалась секса с маниакальным упорством, она требовала близости, не дожидаясь взаимности, она не обращала никакого внимания на вид, пол и сословие эротических партнеров. Молодая женщина расставалась с любовниками без слез, угрызений совести, душевных усилий и поиска поводов для дальнейших встреч. Ее жизненным кредо стала эротическая всеядность и сексуальная свобода. Она стремилась к этому, как художники тянутся к гармонии красок, как политики — к лести, как артисты — к сцене.

Господин Маниколопов остановил ее страстные порывы возгласом: «Дорогая Наталья! Возьмемся за руки, чтобы защитить наши идеалы! Пусть бунтари знают: мы отстоим наш великий город! Нас не устрашат ни артиллерийские залпы, ни химическая атака, ни рукопашный бой. Мы готовы стоять стеной! No pasaran!»

В этот момент молодая дама услышала голос артиллериста: «Стреляй в богатея Маниколопова! Уничтожай капитализм в России! Бей его наповал! Расстреливай его приспешников в Белом доме! Разнеси его предстательную железу в пух и прах, чтобы ни одной капли спермы у него не осталось, чтобы не плодила таких кровососов земля русская. Пусть лучше зарастет она мандрагорой, мандрагорой, мандрагорой…» Наталья Никитична вначале растерялась: услышать такое! Впрочем, она быстро пришла в себя, проглотила горькую слюну, опустила руки, сжала губы и стала плечом к плечу с Петром Петровичем. «Вот это мужчина!» — мелькнуло у нее в голове. Для нее он был не мудрец, не красавец, не богатырь, — для нее он был erecticus! И больше ничего. Ей ничего не хотелось ни знать, ни помнить о нем: ни сословия, ни состояния. Только erecticus покорял ее! Она мечтала сейчас лишь об одном: о безоглядности страсти.

Тут она снова посмотрела на двадцать воздушных пушек, продолжающих палить изо всех орудий. Их калибр был огромный, вид пугающий, звук сотрясал стены. «Что это значит? — опять подумала она. — Он хочет предложить какой-то экзотический способ любви? Вспоминаю, что парагвайские плантаторы возбуждались при виде открытой пасти кайманов, камбоджийские кхмеры — при расстреле безвинной публики, туркестанские басмачи распалялись, заглядывая в глаза гадюкам, грузинские кавалеры перед ночными танцами ложками уплетали аджику, но этот маниколоповский спектакль мне совершенно незнаком. Что за диковина — голые зады? Для чего их выставили с такой пышностью? С таким размахом? И при чем тут Петр Петрович? Впрочем, я готова на все ради тотального секса! Никакие ухищрения меня не сконфузят! Где вы, мужики?»

Тут она обратила внимание на лежавшего под огромным диваном господина Заваду. Он еле дышал, его смуглая кожа покрылась бледностью, бойкие глаза потускнели, фигура сморщилась в окурок. «А, Наум Абрамович, поднимайтесь! Что, вас смущает скверный душок? Да, он отвратителен! Но ради генитальной радостной близости можно потерпеть. Вас беспокоит гром и треск неординарной батареи? Ее снаряды безобидны, они лишь пугают! Вылезайте, голубчик, как бы ни развивался сценарный план дальше, впереди у нас только групповая любовь. Или вы прячетесь от эроса?» — с иронией спросила Наталья Никитична, впрочем, демонстрируя искреннее изумление. «Становитесь рядом с нами, антиквар! — крикнул Маниколопов. — Вам тоже есть что защищать! Если молодчики расстреляют Белый дом, то ваш бизнес закончится! — А про себя подумал: — Возмущение плоти началось! Еще чуть-чуть! Ох, как я сейчас начну с этой дамой бесноваться! Фирма “Майерс” должна мне в этом помочь. Я буду и так и этак…»

«Господин Завада, я жду вас рядом с собой!» — смеясь, бросила молодая дама.

Наум Абрамович искривил лицо гримасой покорности, поднялся, медленно подошел к партнерам и заявил: «Если дела обстоят именно так, то я буду с вами спасать наши общие ценности. Конечно, с треколором я выглядел бы более выразительно! — А про себя подумал: — Мой бизнес никогда не закончится. Что бы ни случилось с Белым домом, Кремлем, Зимним дворцом, какой бы флаг в моих или чужих руках ни оказался. Бизнес есть бизнес! Завада далек от политики, Наум Абрамович — человек торговли и хочет заявить: в этом мире единственная вещь, имеющая вечный статус, — это доход! Без него сама цивилизация несостоятельна! — Тут антиквар повернулся к скрипачу: — Эй, скрипач, может ли классическая музыка заглушить этот жестокий бой? Попробуйте, авось ей удастся освежить отравленную атмосферу апартаментов? Начинайте играть, Игорь! Согласен, сцена для вас необычная, но работа есть работа! Подарите нам “Дьявольские трели” Паганини; его отец тоже был торговцем старой мебелью». Мысль, что после скрипки музыканта и беллетристики Кашёнкина у него должно появиться это самое желание, не давала покоя господину Заваде. Он и хотел этого дела и страшно боялся, что вдруг у него публично ничего не получится. Очень не хотелось осрамиться. К тому же это несуразное представление, устроенное Петром Петровичем, вконец расстроило его и без того не совсем уравновешенную натуру. «Не думаю, что можно будет что-нибудь услышать, — небрежно бросила Наталья Никитична. А себе призналась: — Не повезло с кавалерами, их опять не туда тянет. В кровать, быстрее в кровать, мужики!»

Господин Кушелев-Безбородько раскрыл футляр, вынул инструмент и начал играть. «Дьявольские трели» заглушались артиллерийской канонадой. Но чуткий слух Наума Абрамовича улавливал эротичность музыки: он начинал чувствовать, что желанное состояние совсем близко.

В этот момент в апартаменты влетел прозаик Юрий Кашёнкин. С трубкой во рту, с растрепанной шевелюрой, он с порога бросил: «Ужасная вонь в коридоре! Взрывы каких-то снарядов натолкнули меня на мысль срочно позвонить в милицию. Где у вас тут телефон? Бесланская осень 2004-го года приучила нас к бдительности». Но когда перед ним открылась картина происходящего, он запнулся, приложил палец ко рту, порылся в своей папке, достал из нее глянцевую рукопись и начал громко читать перед самым ухом господина Завады:

«Небо было пасмурным и желтовато-синим. “Странный цвет, — подумал Осьминкин, — вот если бы оно было серым, то пошел бы дождь, а ведь так хочется вымокнуть, чтобы заболеть! Тогда не надо будет шагать на работу, а то эта девица опять начнет приставать. Почему она всегда требует, чтобы я целовал стельки ее обуви и внутреннюю байку ее перчаток, а еще лифчик, правда, с лицевой стороны, а шарфик с изнанки? Чтобы облизывал ее заколки, шпильки и резинки на трусиках, и то не по всему кругу, а только с задней стороны? И следит за мной с таким пристрастием, как будто я могу проглотить ее бюстгальтер, сжевать ее юбку и съесть заколки. Подозревает, что я в результате всего этого начну испытывать оргазм? А где выучиться этим способностям? Ведь негде же! Вот если бы она разрешала мне целовать ее попочку, или ласкать ее пяточки, или откусывать ее ноготки, а уж тем более брить ее красивые, стройные ножки! А еще лучше — кормить ее с ложечки грибным супчиком, кончиком язычка касаться ее носика, ее длинных бровей, а еще милее — вылизывать ее тарелочку; если бы мне такое было позволено, то я никак не мечтал бы о простуде, а бился бы в поллюциях, любовался бы напряжением собственного erecticus. Надеялся бы на солнечную погоду, чтобы быть здоровым. Какое счастье облизывать все уголки тела этой женщины!”»