"Фантастика 2025-99". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Катлас Эдуард - Страница 996

Про Францию я знала точно: случайно слышала разговор. А вдруг Ульриха не убьют, даже не попытаются? Сяду я тогда в калошу. Хорошо ли? Поиграли в Вёльву – и хватит; пора сдать назад!

Я потупила глаза, пробормотала скороговоркой:

– Ульрих, я ещё не научилась и не могу ни в чём быть уверена! Простите меня за то, что я нагородила.

– Но я действительно уезжаю, – сказал собеседник ровным голосом.

К чести Ульриха, он был твёрдо намерен всё же ехать во Францию, так как считал постыдной трусостью отступить. Однако Хюттель отменил его командировку и категорически запретил уезжать…

Ульрих был смертельно ранен только год спустя. В Прибалтике. Он был командирован туда в составе комиссии по эвакуации ценностей. Автомобиль наскочил на мину, подложенную на дорогу польскими партизанами…

Штандартенфюреру Хюттелю я с ходу предсказала неожиданное повышение – скачок сразу через несколько ступеней вверх. Надо сказать, что как-то я при этом забыла выложить руны…

Вот зачем меня поднимали среди ночи в Лаборатории и заставляли отвечать на неожиданные и странные вопросы и выполнять задание, к которому я не имела выраженных способностей! Тренировали работать спонтанно, без участия сознания. Я всё равно не полюбила работать с информацией вслепую. Обдумать, взвесить, перепроверить себя – так, я считаю, комфортнее и эффективнее. Но вот – пригодилась наука…

Хюттель с Ульрихом экзаменовали меня вместе. Они были готовы спрашивать меня про всех подряд, но тут я решительно воспротивилась. Женька говорила: можно предсказывать или человеку лично, в глаза, или тому, кто его любит. Остальное будет невпопад – и это ещё полбеды. Если человеку заглазно предскажешь плохое – считай, себе предсказала. Так я им и объяснила – мол, «тибетская народная мудрость»…

Когда-нибудь расскажу Женьке, каким псевдонимом я наградила её – то-то посмеёмся! Почему-то мне казалось, что пройдёт не так уж много времени, прежде чем мы встретимся вновь…

Мои тренеры отнеслись с уважением к «тибетской народной мудрости» и притащили ко мне несколько добровольцев из числа личных знакомых, не служивших в «Аненербе», которым я тоже чего-то нагородила. Тем пока и ограничились: господин Хюттель не хотел предавать наши тренировки широкой огласке.

Для порядка я ещё просила людей наугад выкладывать руны из мешочка, но как начинала говорить, так совершенно про них забывала.

Следующим на повестке оказался вопрос об африканской кампании. Англичане с американцами теснили немецкие войска в Африке, развернулось сражение на Средиземном море. Я честно сказала моим экзаменаторам, что способна смотреть в будущее только с мыслями о победе; те торопливо и несколько пристыженно согласились и отстали.

Двух недель не прошло после эксперимента с прогнозами, как начальник оккультного отделения штандартенфюрер Хюттель получил новое назначение с очень большим повышением и звание. Должность получил не в «Аненербе», а в другой структуре СС и скакнул, минуя обера, сразу в бригаденфюреры.

Хюттель лично попрощался со мной, пожелал удачи и выразил уверенность в моём блестящем будущем.

С какой же скоростью распространялись слухи в таком секретном и, казалось бы, таком молчаливом заведении, как оккультное отделение «Аненербе»! Как им не хватало нашего плаката довоенного времени с нарисованной на нём строгой комсомолкой, таинственно прижавшей палец к губам и шепчущей повелительно: «Не болтай!» Таких плакатов сотрудникам «Аненербе» – пачку бы целую, да развесить в коридорах, а главное – в кафе напротив.

Сотрудники моего отделения, а вслед за ними и других подразделений стали коситься на меня – кто с любопытством, кто с тревогой, и мимо ходили едва не на цыпочках. Однажды кто-то, первым решившись, осторожно подошёл с вопросом…

Тёплый и влажный ветерок с Волги пронизан солнцем и густо пропитан ароматами весеннего цветения. Ещё совсем не ощущается дыхания вечера, на середине реки вовсю играют солнечные блики. Напоминает юг, морское побережье. Далеко за рекой, за приречной низменностью противоположного берега, ярко зеленеют высокие Жигулёвские холмы. Вдоль аллеи цветут кусты сирени, жёлтой акации, боярышника. Весна выдалась дружная и тёплая.

На Волге всегда хорошо дышалось – если не считать второй половины прошлого года. Грохот сталинградских сражений долетал до Куйбышева только в виде воздушных тревог и слаженной работы ПВО. Но разве в том дело, что не долетал? А беженцы, а переполненные госпиталя? Прошлой осенью, бывало, смотришь на реку – в воде отражается ветреный закат, рваные облака, обагрённые солнцем, – и полное впечатление, будто вода перемешана с кровью. От него невозможно отделаться, даже напоминая себе, что Сталинград находится ниже по течению.

Нынче на фронтах – затишье. Третий месяц, как война затаилась. Нет-нет да и почудится, будто она и вовсе прекратилась. Передышка, которая сначала воспринималась с облегчением, как воспринимается ночлег уставшим путником, теперь порождала в людях всё больше напряжения и тревоги. Уж дороги подсохли, осталась позади невылазная весенняя распутица. Отчего же не возобновляются активные боевые действия? Отчего мы не продолжаем наступления, начатого зимой, не развиваем успех? Когда прорвёт плотину и хлынет? И не следует ли ждать от грядущего лета новой катастрофы, как та, что разразилась летом сорок второго?

Хотя Бродов был из тех немногих, кто знали, как идёт в целом подготовка к новым, решительным сражениям, однако конкретных планов высшего командования знать ему не полагалось. Потому его время от времени захватывало общее чувство томительной тревоги и тягостного замешательства, когда уже не знаешь, ждёшь ты грядущей перемены ситуации с нетерпением или с неохотой.

Николай Иванович удобно облокотился о ствол высокого вяза, оказавшись в его кружевной тени.

Невозможно было поверить, что позади, ближе к Москве, остался страшный грозовой фронт, над которым, вокруг которого, внутри которого летел ещё сегодня утром. Самолёт лавировал среди грозовых туч, его мотало, как щепку. После такой свистопляски в нём что-то отказало, запрашивали аварийную посадку, её поблизости не давали по погодным условиям, машина натужно тянула дальше, корёжась и сотрясаясь в конвульсиях. В итоге дотянули до Куйбышева и сели, задорно проскакав по земле, подобно козе, и наконец подломив шасси.

Точнее, невозможно было бы поверить, если бы не чувствовал себя после этого перелёта так, будто корова пожевала, если бы что-то там не щёлкало в спине после жёсткого приземления. Николай Иванович с трудом заставил себя выйти из гостиничного номера и отправиться на набережную, зная, что от этого обязательно станет лучше.

И правда, стало лучше. Только отчего-то волжский берег дразнил его необъяснимым сходством с черноморским.

В последнее время ему всё чаще вспоминались черноморские курорты. Всё подряд. И успокоительная тишина процедурных кабинетов. И вкусное диетическое питание в санаторных столовых, обильное, будто на откорм. И яркие, необычные силуэты растений, их пышные формы. И ласковый, ароматный, тенистый шелест цветущих парков, их ухоженная, продуманная красота.

Памятен ему был главным образом Крым, куда врачи упорно слали его в санатории то весной, то на бархатный сезон – лишь бы не в жару. Утверждали, что именно крымский климат для него целебен. Бродов посмеивался: неужели эскулапы санаторно-курортного ведомства рассчитывают, что разболтанный сердечный клапан у него вдруг подтянется или старые рубцы на лёгких рассосутся? Но ездил с удовольствием; лишь дважды или трижды изменил крымскому побережью с кавказскими пляжами.

Николай Иванович честно повторял себе, что камня на камне не осталось больше от былых прелестей южного края. Что разрушены и парки, и уютные зелёные городки. Что их весёлые, радушные, колоритные жители мучаются в оккупации, а освобождения ждут с гремучим смешением надежды и страха: ведь снова – в четвёртый раз! – по их израненным краям покатится беспощадная война, и фашистов будет смывать с родной земли не штормовая морская волна, а огненный шквал.