"Фантастика 2025-99". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Катлас Эдуард - Страница 940

Мы часа два сидели прямо на шпалах железной дороги. Гуляка кормил меня солёными шариками сухого сыра, сушёной мясной стружкой, твёрдыми галетами, в его вещмешке, на вид полупустом, обвислом, обнаружилась и вместительная фляга с водой.

Я ожидала, что мы начнём размахивать руками и тормозить поезд на полном ходу, как попутную машину. Но выяснилось, что у него тут, на совершенно голом месте, официальная остановка. Это, кстати, не означало, что он остановился: поезд притормозил свой и без того неспешный ход; желающие попрыгали вниз, а мы спокойно зацепились за открытую площадку и взобрались на неё.

Маленький чёрный паровоз тащил четыре или пять открытых вагонов: у них были борта в полроста человека и стойки, на которых держалась брезентовая крыша, а внутри – где деревянные лавки, а где и голый пол. Люди азиатской внешности сидели на полу на своих тюках и баулах. Пассажиров оказалось не так много.

Весь остаток дня, всю ночь и следующий день мы потихоньку двигались вперёд.

Оказавшись среди этих людей, мы помалкивали: мы же в Китае! Тут натянутые отношения с Тибетом, а с союзницей немцев – Японией – война. На каком же языке разговаривать?! Пассажиры вокруг галдели, хохотали, бранились, бросая друг другу реплики необыкновенно резкими, пронзительными голосами. Нас обоих окружающие не замечали, будто нас и не было вовсе. Могли протянуть кусок еды прямо над головой или, разыгравшись, кинуть друг в друга что-то, едва не задев. Мой проводник не обращал на вызывающее поведение попутчиков никакого внимания и совершенно ушёл в себя.

Итак, большое путешествие началось. Я теперь буду одна до той необозримо далёкой поры, когда оно закончится. И ни в какие паники, и ни в какую тоску впадать я не имею права. Особенно если учесть, что и прежде не была склонна терять присутствие духа, – так не время и начинать. И всё же: какой ледяной ветер пронизывает голые пространства, как одиноко и жутко в мире, наполненном совершенно чужими людьми…

«Запомни: ни на час, ни на минуту ты не останешься одна. Я и девчонки – мы всегда рядом. Никто из нас не сможет забыть о тебе ни на минуту. Даже если случится, что не почувствуешь, – просто знай. Понимаем?»…

Я прислушалась. Молчаливое, пустое пространство не доносило ни единой весточки. Самой выходить на связь с девчонками мне было строго запрещено, пока не окажусь на месте назначения и не сориентируюсь как следует. Мысли и чувства отошли, как облачный фронт, голоса попутчиков, говоривших на непонятных языках, слились в общий отдалённый гул, сознание парило в пустоте.

Сознание ли свободно летело в пространстве, или пространство парило в сознании, всё расширяясь, – только в самой середине этой пустоты обозначилось что-то лёгкое, тёплое и нежное, как пухлая пряжа, собранная в горсть, как птенец, трепещущий в ладони. Ни образов людей, ни передаваемых мыслей не возникло, но я поняла, а точнее, я просто знала: это привет от моих товарищей передан прямо сквозь сердце, минуя все слои и уровни сознания, и моя душа отвечает через тот же канал связи – сердце.

Я не контролировала транс настолько, чтобы определить, сколько времени он длился. Да и время в пустынной степи воспринималось совсем по-другому, нежели среди привычной цивилизации. Оно то вяло текло, то вовсе останавливалось.

Уже почти придя в себя, но ещё не открыв глаз, я проверила: не окружает ли меня облако из мыслей или образов, содержащих информацию, которой никоим образом нельзя «засветить», то есть выдать случайному постороннему наблюдателю. Меня натренировали так, что подобные самопроверки стали привычной практикой. Нет, всё в порядке: окружающее пространство чисто. Только в сердце – тёплый родничок нежности. Но сердце – надёжный канал, оно не выдаст, если честно прислушиваться к нему и не давать воли фантазиям.

Теперь я поморгала и огляделась. Попутчики большей частью дремали на своих тюках, сгущались сумерки, приправленные клубами паровозного дыма. Шевельнувшись, я заметила, что резкий ледяной ветер, игнорируя одежду, пробирает до костей. Мой провожатый, сидевший скрестив ноги и едва касаясь спиной борта вагона, беззастенчиво изучал меня. Странно, что я раньше не ощутила пристального взгляда!

– Хорошо, – едва слышно прошептал он по-немецки, наклонясь к самому моему уху. – Медитируешь хорошо. Теперь спи.

Не передать, как было приятно получить одобрение такого человека!

Чувство одиночества стало менее беспредельным.

Уже в предгорье на остановке в большом селении мы вышли и незаметно скользнули за домами и дворами в узкое, заросшее густым кустарником ущелье. Пройдя едва заметной тропой сквозь эту длиннющую щель в горном хребте, мы оказались на очередной равнине. За очередным горным выступом внезапно обнаружилось то, чего я никак не могла ожидать: снова рельсы железной дороги! Неприметная узкоколейка начиналась прямо тут, где заканчивалась едва обозначенная в твёрдом грунте колёсная дорога. Более того: за грудой камней оказалась ловко спрятана маленькая дрезина. Гуляка поставил её на рельсы и, легко раскачивая длинный рычаг, заставил платформочку бежать вперёд.

Долго мы так ехали в молчании сухими долинами сквозь предгорья. Покинули мы дорогу, не доехав до её конца. Похоже, она вела к выработкам каких-то полезных ископаемых. Но ископаемые нам не требовались.

Мы пешком двинулись к перевалу. Я почему-то ждала, что за перевалом местность изменится: будет молодая зелень, первоцветы и тёплый, нежный ветер. Однако не только за этим, но и за всеми последующими перевалами ничего не менялось: голые камни, морозные утреники, изнурительный ледяной ветер от рассвета до заката. Лишь на некоторых перевалах – не иначе как для разнообразия – приходилось пробираться через довольно глубокий снег и любоваться на убелённые склоны.

На ночь мой провожатый ставил крошечную палатку. Когда эта палатка впервые появилась из его вещмешка, вечно обвислого и казавшегося полупустым, я наконец догадалась, что он нарочно применяет такой вот хитрый трюк: на самом деле мешок просто огромен и за счёт этого кажется полупустым, даже когда в нём полным-полно всякой всячины.

Тут наши занятия стали регулярными: день мы говорили по-немецки, день он тренировал меня в тибетском. В «немецкие» дни он много рассказывал об особенностях жизни и нравов в Тибете либо экзаменовал меня. В «тибетские» я лишь успевала зубрить слова и обороты, построение фраз. Ни разу, даже случайно, наша беседа не коснулась каких-либо личных тем. Я по-прежнему ничего не знала о нём, он не интересовался моей прежней жизнью. Оттого к концу каждого дня создавалось парадоксальное впечатление, будто он проведён в молчании.

Тем временем дорога привела нас на равнину. Здесь изредка встречались человеческие селения. В целом мой провожатый старался обходить их стороной, однако иной раз нарушал правило: заходил пополнить запасы еды. Меня он оставлял за околицей, в отдалении от дороги, да ещё пристроив в какой-нибудь складке местности: за бугорком, камнем или в овражке. Меня с дороги не видно, и я ничегошеньки не вижу: приближается кто, нет ли? Лишь прислушиваюсь к звукам.

В первый раз было жутко. Сижу, прислонясь к большому камню, сторожко слушаю. То шорох, то вроде хруст осторожных шагов, то отдалённые голоса, то гул, похожий на глухое рычание…

По дороге стали часто попадаться пешие путники, а также повозки и телеги, запряжённые, как правило, быками. Лишь в виде исключения можно было встретить автомобиль. Но, заслышав звук мотора, мой спутник оперативно сворачивал с дороги, и мы прятались. Пару-тройку раз Гуляка нанял попутную телегу, чтобы подвезла нас, и мы покрыли таким способом большие расстояния.

Когда мы оказывались не одни, то хранили между собой полное молчание. Мой провожатый заводил долгий разговор с попутчиками, я же не встревала и оставалась будто немой.

Не помню дня, чтобы не палило солнце. Погода преобладала сухая. Тут удалось передохнуть от ледяных ветров, но каменистая местность оставалась по-зимнему безжизненной. Постепенно мы вновь стали забираться всё выше в горы. Стали наконец попадаться зелёные долины со склонами, покрытыми густой, как собачий подшёрсток, молодой травой. Однако поворачиваешь в новое ущелье – и там опять пронизывающий до костей ледяной ветер лижет голые, безжизненные камни.