"Фантастика 2025-99". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Катлас Эдуард - Страница 1028

И вот она, во всей красе, без песка, без раскрашенных брезентовых «домиков» – Красная площадь! Открыты зубцы на стенах Кремля, красный кирпич не замалёван разноцветными картинками, тёмные ели вольготно расправили лапы, позабыв маскировочную сетку. Под надёжной защитой стены стоит, уже не прячась, величественное здание Мавзолея. И неудобно, и приятно, переждав автомобили, ступать ботинками по брусчатке. В этих камнях заключена невероятная сила и незыблемая надёжность. Ноги сами собой свернули вниз, легко протопали под горку вдоль стены и дальше – к ажурным воротам Александровского сада. Ноги так давно шагали без отдыха! Ближайшая уютная лавочка под раскидистой липой притянула их к себе.

Блаженно вытянув гудящие ноги, я спокойно огляделась. Красиво как! Сквозь чеканное кружево ветвей – классические фасады Манежа и университета. Оба здания пострадали при бомбёжках, но не показывают виду…

«А что у тебя под ногами? Речка Неглинка!» По улице Калинина идут подводы с товарами, и на Арбате хозяйки копаются в огородах у своих строящихся теремов…

Тот же ракурс. Та самая лавочка. Я провела ладонью по краю сиденья и сжала его рукой.

«– Ты готов побрататься с ним?

– Готов».

Бритоголовый рыцарь-копьеносец и парень, проходящий многоступенчатое посвящение в члены ордена тамплиеров, встали спина к спине; два контура золотистого свечения пересеклись, энергия двух людей смешивается, потом разделяется вновь. Энергетическое братание, что крепче братания кровью… Проверки Копьём, скупые глотки из Чаши, величественные пещерные храмы, каменные крепости в сердце Альп, караваны с реликвиями, уходящие на восход, в страну бескрайних лесов…

В Берлине я совсем не думала об этом, и только теперь пришло в голову: как замечательно было бы сидеть сейчас на лавочке и рассказывать Николаю Ивановичу подряд все многочисленные истории о тамплиерах и рыцарях более поздних орденов, которыми набита теперь моя голова…

«Ты всё правильно рассказываешь!» И ободряющее прикосновение к моему судорожно сжатому кулачку…

Я не успела ничего поделать прежде, чем слёзы неудержимо полились по щекам. «Я не зову, – прошептала я, кусая губы, – я не зову». Надо как-то остановиться!

Женщина в элегантном пальто и эффектной шляпке, от которых повеяло довоенным благополучием, присела рядом. Спросила, как давно знакомую:

– Получила похоронку?

Как рассказать постороннему человеку мою беду – неожиданно такую горькую? Всё равно ни слова внятно не произнести прыгающими губами. Я молча кивнула.

– Точно? Ошибки быть не может?

Я мотнула головой. Точнее некуда.

Она не спросила, на кого. Обняла меня и уложила мою голову на своё плечо.

– Поплачь! Дома нельзя, дома надо держаться. А сейчас поплачь как следует! Проводи его! Проводи…

Слово «проводи», будто наконечник копья, вонзилось мне в сердце. Я закричала и забилась в истерическом припадке. Наверное, из меня выходило беспорядочными толчками не только горе, а напряжение, накопившееся за два долгих года. А женщина, поглаживая меня по спине, словно младенца, приговаривала:

– Вот так, так, молодец! Уже легче, легче.

Когда от рыданий остались лишь горькие всхлипы, незнакомый мужской голос тихо произнёс над головой:

– Похоронка?

Женщина, видимо, кивнула в ответ. Чужая ладонь погладила меня по макушке. Я услышала удаляющиеся шаги и выпросталась из объятий.

У моей утешительницы было осунувшееся, утомлённое, но всё же привлекательное лицо, по которому не определить ни возраста, ни даже состояния души. Только понимание в глубоко посаженных глазах да сознание выполненного долга.

– Спасибо вам!

– Даст бог, никого больше не потеряешь до срока.

Как просто и естественно эта незнакомая женщина появилась в моей жизни, так же просто и ушла.

И только теперь я внезапно поняла, ради чего провела два года на чужбине, ради кого старалась там изо всех сил и чем же так упоительно моё возвращение – повзрослевшей, другой – в неуловимо изменившуюся, но всё ту же страну, на родину. Я сейчас на улице посреди большого города. Я – круглая сирота. Но тут и на улице я – дома, тут и незнакомые люди – родня мне, друг другу. Потому что мы чувствуем себя в ответе друг за друга и понимаем друг друга – как дышим.

Ради вот этой женщины я ходила, как по раскалённым углям, по серым, унылым улицам холодного и надменного города, внимательно выверяя каждый свой шаг. И готова была, если понадобится, десятки лет провести на чужбине. Без всякой натяжки, действительно: ради этой женщины, ради незнакомца, что пять минут назад, проходя мимо, погладил меня по голове. А эта женщина, в свою очередь, отдала своё сердце без остатка, чтобы помочь мне, ведь она пропустила через себя мою беду! Нам обеим не жалко – вот и весь секрет. И Николаю Ивановичу было не жалко себя…

Я почувствовала: как ни рада встрече с домом, как ни наслаждаюсь жизнью здесь, но готова в любой момент – обратно, если это будет лучшее, что я способна сделать для своей большой семьи…

Мы с девчонками провели массированную атаку на бедную Катю. Та «раскололась» и поведала наконец о своём загадочном кавалере, о котором поначалу заикнулась было, и Женька мне даже транслировала эту интересную новость во время первого, тибетского, сеанса связи, но потом Катя о нём помалкивала.

Прежде Катя говорила про него «служит», и девочки решили, что воюет, но оказалось другое. Как они не считали – отдельный вопрос.

Когда мы пристали к Кате, и та поняла, что не отвертится, то перво-наперво торжественно объявила, что этот человек теперь и не кавалер вовсе, а жених! Но пожениться они решили, только когда кончится война. «Нельзя же сейчас радоваться: столько скорбей люди терпят!.. Ну, то есть радоваться можно и нужно, – тут же смущённо поправила себя подружка, – но не о себе…» И она, не договорив, подняла глаза к потолку, за которым в вышине, над этажами и крышами, представлялось ей предвечное сияние.

Тайна, которую Катюша нам доверила, была совершенно удивительной: она собралась замуж за молодого православного батюшку!

– Катюша, – осторожно начала я, – а твой… Алёша, да?.. Он знает, где ты работаешь? Хотя бы приблизительно представляет, чем мы тут занимаемся?

Ох уж эта привычка осторожно подбираться к информации! Могла же я спросить напрямую: «Катя, ты ему не проболталась? Нет? Даже капельку? А если б рассказала, думаешь, одобрил бы?»

Катя принялась долго и путано объяснять, что ни единой крошечки из доверенных ей государственных секретов она не выдала и не выдаст – ни любимому, ни даже на исповеди. Вместе с тем Алёша приблизительно представляет место и характер её работы, но не выведывает у неё тайн и никого не осуждает.

– Девочки, Алёша всё сам понимает. Вот как он это делает? Не знаю! Я иной раз замолчу, а он скажет – и в точку.

Я насторожилась. Знакомый метод! Если ты хоть немного умеешь считывать и угадывать информацию – вставляй подходящие реплики, чтобы поразить воображение собеседника и обезоружить его. И ценные сведения – у тебя в кармане! Если не подтвердит словами, то выдаст мимика, внезапная бледность, потеря нити разговора – да мало ли признаков! Если же видишь, что собеседника не зацепило за живое – значит, не угадала, продолжай поиск…

– Я об исповеди уж так переживала! Ну как же прийти на исповедь – и не сказать всего, что тяготит душу? Тогда и не ходи! Но Алёша знаете что сказал?

– Что же?

– Ты, говорит, свой личный секрет будешь беречь? Нет, конечно, всё скажу! Правильно, говорит, а бережёшь ты секреты, от которых, может быть, ой как зависит жизнь хороших людей. Ты не рассказывай человеку – ты доверь самому Богу!

– Какая ж это исповедь? – удивилась Лида.

– Вот! Тут главное. Он придумал: сиди и рассказывай молча, про себя. А священник на тебя смотрит и обязательно поймёт, искренно ли ты раскаиваешься. Но я ж, говорит, тебя знаю: ты всегда – искренно!

Излишняя понятливость Катиного жениха и его готовность – с её слов – принять спокойно характер той работы, в которой она участвовала, отчаянно меня настораживали.