"Фантастика 2025-92". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Рэд Илья - Страница 1619

— И долго надо стеречь?

— Да не, — махнул перевязанной ладонью хозяин. — Всего лишь до рассвета.

— Ладно, — решился я. — Постерегу твой огонёк. А ты меня за это до деревни доведёшь. До Розенкрейцеровки.

Лохмач даже волосы с глаз убрал, чтобы лучше меня видеть.

— До Розенкрейцеровки? — переспросил он, будто не веря своим ушам.

— До неё.

— Ладно, — он протянул широкую ладонь над огнём. — Доведу. Если…

— Что если?

— Если огонёк мой убережёшь.

— Уберегу, — сказал я уверенно. — Не сомневайся.

— Ну лады тогда.

Лохмач поднялся. Макушкой он почти упёрся в потолок, тень его заслонила весь свет. Протянув руку, он снял со стены медвежью шкуру, и набросив её на плечо, шагнул к двери.

— Так ты убереги, — сказал он с некоторой угрозой в голосе. И вышел.

Мне стало интересно, куда он направится, и я опрометью бросился к окошку. Сообразил, что пойти-то он может в любую сторону, но повезло: я прекрасно его видел.

Остановившись на поляне, лохмач развернул медвежью шкуру и набросил её на себя. И вдруг что-то начало происходить… Хозяин избушки опустился на четвереньки, лицо его вытянулось, став мордой, бока налились тяжестью, ноги и руки окрепли, превратились в лапы…

Я протёр глаза. Затем, не веря себе, протёр рукавом окошко. А медведь в это время спокойно трусил к лесной опушке.

Глава 8

Я долго глядел вслед медведю, всматривался в ночной лес, стараясь разглядеть, или скорее угадать, что там происходит. И не сразу различил за спиной жалобное шипение…

Опрометью бросившись к очагу, я увидел, что угли почти остыли и уже подёрнулись пеплом. Чёрт! Канальство!..

Упав на скамеечку, я наклонился над углями и что было силы дунул. В следующие пару минут я не видел ничего: пепел взметнулся плотным облаком, запорошил мне глаза, набился в нос, осел на волосах и одежде…

Угли продолжали на глазах темнеть. Лихорадочно оглядевшись, я увидел рядом, только руку протянуть, небольшую поленницу. Рядом стоял топорик с блестящим, остро наточенным лезвием.

Схватив топор, я принялся щипать лучину. Ну как щипать: неловко ударяя в опасной близости от пальцев по деревяшке, я наконец-то отколол несколько неровных щепок.

Осторожно положил их на угли…

Сначала ничего не происходило. Но потом я увидел на кончике щепки крошечный огонёк… Сердце моё воспряло. И тут откуда-то взялся порыв ветра и огонёк потух. Ну откуда взяться ветру в закрытом помещении?.. Я втянул носом воздух, и двигаясь осторожно, как хирург на операции, переложил костерок понадёжнее.

Огонёк вспыхнул, с аппетитом затрещал щепочкой… Я выдохнул и принялся откалывать от полена небольшие чешуйки, и одну за одной подкладывать их в огонь.

Ну, вроде, всё наладилось. Огонёк бодренько скакал по щепкам, превращая их в новые угольки, я смог расслабиться, и… тут меня одолел сон.

Просто спасу нет! Веки налились тяжестью, глаза осоловели, всё тело сделалось чужим, перестало подчиняться и слушаться. Оно хотело вытянуться прямо тут, возле очага, закрыть глаза и забыться.

Наверное, я поддался. Заснул прямо сидя, держа в одной руке топор, а в другой — свежеотколотую щепку…

Проснулся рывком, словно меня дёрнули за волосы. Открыл глаза, помотал головой. Тело затекло, задницы я вообще не чувствовал. Хотел подняться, но бросил взгляд на очаг…

Угли были чёрными и мёртвыми, как зрачок слепца. И ещё: показалось, что над ними кто-то нависает. Какая-то тень. Стоило на неё посмотреть — отпрянула к стене и скрылась за печкой.

Я ещё раз помотал головой, прогоняя наваждение. А затем наклонился и подул. Но осторожно, тихо, стараясь не взметнуть тучу пепла, а разбудить огонь.

Показались багровые всполохи. Кажется, парочка угольков была готова вспыхнуть. Тень метнулась из-за печки, мазнула крылом по моим волосам, накрыла очаг… И угли потухли.

Я заскрипел зубами. Да что же это такое? Казалось бы, простое задание: не дать потухнуть костру. А вот поди ж ты…

Ладно, соберись, — сказал я себе и сосредоточился. — Ничего сложного: нащипать лучины, отыскать горящий уголёк, разжечь пламя и подбрасывать щепки непрерывно, пока всё не разгорится. Затем подложить брёвнышко побольше…

Сказать — проще, чем сделать.

Как только я принялся щипать лучину, кто-то потянул меня за волосы. Я вскинулся. Огляделся — никого нет. Только на стене, занавешенной цветастым ковриком, корчится тень.

Казалось, она меня дразнит.

Тряхнув головой, я сосредоточился на огне. Подбрасывал щепки, следил, чтобы была тяга, и старался не обращать внимания на то, что происходит вокруг.

Это было не так-то просто.

В какой-то момент теней стало две. Затем — три. А может, это была всё та же, первая тень, но мельтешила она с такой скоростью, что я не мог уследить.

В уши задувал холодный ветер, он же норовил потушить каждый язычок пламени, который я отвоёвывал с таким трудом. Угли то наливались багровым светом, то чернели, покрывались пеплом.

По всей избе шли какие-то стуки, царапанье — словно бы громадными когтями. Громыхали чугунки, на печке кто-то шумно возился…

Когда угли подёргивались пеплом, в избушке делалась тьма египетская. И в этой тьме загорались глаза. Крошечные, желтые и недобрые.

Один раз я увлёкся, засмотрелся на эти желтенькие огоньки, и вдруг почувствовал, что падаю, рушусь в чёрный голый туннель, похожий на глотку великана…

Так что по сторонам я старался не смотреть.

Страшно было? Не знаю. Я об этом не думал. Потом, задним числом, вспоминая всё это безобразие, я решил, что должен был обделаться от всей этой жути. Но в ту ночь, в лесной избушке, мне было попросту некогда бояться.

Да, пробирало временами до костей. Сердце глухо бухало, подскакивало к горлу, пальцы леденило стылой тоской, мешало двигаться, думать — неожиданно я проникся сочувствием к бурсаку, которого отправили в церковь, сторожить гроб панночки…

Время от времени из глубин сознания вспрыгивала мысль: а не слишком ли, для обычного обещания показать дорогу из лесу? Но пятой точкой я чуял: не в этом дело. Не только в этом.

Почему-то уберечь огонёк до прихода хозяина — казалось жизненно важным.

Когда тень глумилась особенно яро, я отчётливо понимал: между мною и сумасшествием стоит только он. Огонь.

А потом тень бросилась на меня. Это случилось неожиданно — стараясь уклониться, я даже упал. К горлу моему протянулись зыбкие туманные плети, окрутили шею, словно пуповиной, и принялись душить.

Схватить и сорвать с себя я их не мог — нечего было хватать.

И тогда я принялся месить тень ногами и руками. Пинал, стараясь разогнать туман, размахивал кулаками, словно бил по живому телу, в исступлении рычал, ругался сквозь зубы, но постепенно слабел.

В голове мутилось.

Пистолет! — мысль пронеслась всполохом, молнией на горизонте. Кобуру я повесил под мышку, как только натянул новую рубаху… Почему я не вспоминал о нём раньше?

Теряя сознание, используя последние крохи воздуха, я выхватил оружие, дёрнул предохранитель и стал жать на спусковой крючок раз за разом, пока не высадил всю обойму.

Тень сначала дёргалась и извивалась, не желая выпускать моё горло, но после пятого выстрела скукожилась, сжалась в комок и убралась в дальний угол, где повисла под потолком безобразным чернильным пятном.

Повалившись на бок, я с хрипом глотал воздух. Горло болело, словно меня и впрямь душили верёвкой. В голове билась одна мысль:

Серебряные пули… Пули-то серебряные… Шеф, дай ему Боги здоровья на долгие годы, настоял взять именно эту обойму. Ай да Алекс. Ай да сукин сын.