"Фантастика 2025-92". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Рэд Илья - Страница 1543

— Хотите сказать, я должен стерпеть, потому что мне некуда деваться? — брать водку я не спешил.

— А что, есть? — Алекс глянул коротко, с дружелюбным интересом, и вернулся к чистке револьвера. — Когда мы встретились на улице, ты собирался идти на вокзал.

— Может, я домой собирался.

— В Ростов? Не смешите меня, юноша. С таким образованием и такими замашками… Жить вам в Ростове от силы месяц. Затем — перо под вздох и головой в воду.

Покопался Алекс в моих вещах основательно. Узнать, что я из Ростова, можно было лишь найдя фотографию с дарственной надписью, заложенную в одну из книг…

Но в остальном он прав. Вот и отец всегда говорил: в тебе будто два человека: ботаник и гопник. Гопнику в Ростове — самое то, раздолье. Но как ботаник ты здесь не жилец… Он сам, на свою пенсию, купил мне билет до Питера и напутствовал поступать на филфак. Как в воду глядел: оказалось, военный переводчик — идеальное для меня амплуа. До тех пор, пока ранение не превратило организм в бесполезный хлам…

— И поэтому вы решили, что я без звука соглашусь работать в вашем… «агентстве»? — я сделал кавычки в воздухе.

— А чем плохо моё агентство? — удивился Алекс. — На мой взгляд, вам выпал счастливый билет. Свой угол, нормальная еда, интеллигентное общество. Вы хоть заметили, какие у меня девушки работают? Да любой на вашем месте…

— Девушки у вас и вправду замечательные, — перебил я. — Но вот всё остальное… Простите, но ни воспитание, ни честь офицера не позволят мне работать на такого человека, как вы.

Глаза его вмиг сузились, а щеки побледнели. Я застыл.

Собственные заскоки подвигли меня на углублённое изучение психологии, и теперь я видел: по той же причине, по которой я начинаю говорить очень тихо, мой новый знакомый Алекс спадает с лица. Обычные люди в гневе лицом багровеют, покрываются румянцем. Он же — бледнеет.

— Извольте объясниться, милостивый государь, — руки Алекс держал свободно, на столе. Но пальцы чуть подёргивались, и в этот момент я сильно порадовался, что револьвер оказались разобранным.

— Невольно я стал свидетелем вашего разговора с дилером, — ответил я. — Мушки, Говоруны, Серебрянки… А также «акварели» и «масло»… Вы толкач. Меняете искусство на наркотики.

Впервые тогда я увидел, как шеф потерялся. С тех пор я имел возможность наблюдать это редкое явление лишь однажды, и это только подтверждает, какое чрезвычайное впечатление произвели мои слова…

Посидев минуту или две, он молча хватил водки, хищным движением подхватил мою рюмку, тоже опрокинул в рот… А затем поднялся, прямой, как шомпол, и удалился.

Я было решил, что таким нехитрым способом мне намекают на то, что пора бы и честь знать, и уже поднялся, когда Алекс вернулся с тяжелым на вид брезентовым армейским мешком.

Грохнув его на барную стойку, чем вызвал содрогание стёкол в окнах, он развязал горловину и показал картонную коробку, вид которой я опознал безошибочно.

— Вот это — мушки, — пояснил Алекс, вытряхивая из коробки несколько гладких, медно отсвечивающих патронов. — Обычный тридцать восьмой калибр, форсированный заряд. Не нужно объяснять, что делать с такими «мушками»?

Я молча хлопал глазами, проклиная себя за тупость и скоропалительность выводов.

— А вот это — говоруны, — из другой коробки он сыпанул патронами покрупнее. — Калибр у них уже сорок четвертый магнум, а прозвище своё они получили за характерный бормочущий грохот при вылете из ствола. — И конечно же, серебрянки. — Передо мной выстроилась шеренга заострённых капсул высотой сантиметров по десять каждая. — Стальной сердечник, мягкая серебряная рубашка. Для чего нужны серебряные пули, в наше время осведомлены даже дети. Спросите любого сорванца на улице, и вам популярно объяснят, что охотиться на оборотней, вурдалаков и прочую нечисть без таких патронов нечего и думать. Загрызут.

— Не хотите же вы сказать…

— Сказать, милостивый государь, я ничего не хочу. Кроме того, что охотно вызвал бы вас к барьеру, и наказал за диффамацию. Но невинную голову, как говориться, и меч не сечёт, — Алекс аккуратно собрал патроны, каждый в свою коробочку, и убрал назад, в мешок. — А вы, без сомнения, человек совершенно невинный. Сиречь — несведущий. Так что, на первый раз, прощаю.

— А как же вурдалаки?

— Ммм… А что с ними?

— Вы берётесь утверждать, что они реально существуют?

— Извольте следовать за мной, милостивый государь.

И не дожидаясь моего согласия, Алекс стремительно направился к выходу.

На улице было мерзко. Царил тот глухой предрассветный час, когда и звуки гаснут, и мысли не могут обрести четкой формы, и самоё людское существование с его домами, машинами, и дневным столпотворением, кажется лишь навеянным сырым речным туманом мороком.

Высокое крыльцо особняка, в котором располагалось агентство, спускалось в сад, по зимнему времени раздетый и неухоженный. К широким кованным воротам вилась дорожка, шириной в одну лопату — по краям её громоздились слежавшиеся сугробы, в свете уличного фонаря фиолетовые, как синяки на лице алкаша.

— Ночь. Улица. Фонарь. Аптека, — привычные слова сорвались с губ прежде, чем я смог об этом подумать. — Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века — всё будет так. Исходов нет.

— Умрёшь — начнёшь опять сначала, — продолжил Алекс. — И повториться всё как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь…

Не глядя на меня, он пошел по протоптанной вдоль фундамента дорожке за дом, куда свет уже не доставал, и где громоздились таинственные серые тени.

— Он знал, о чём говорит. Этот наш тёзка, — с каждым словом изо рта Алекса вырывалось облачко пара. — Александр — имя сакральное, вечное. Тем, кто его носит, не суждено жить спокойно…

Мы остановились у крошечной калитки рядом с громадными мусорными баками, от которых, несмотря на мороз, шел неистребимый дух тлена.

— А теперь надобно тихонько постоять, и покурить, — прошептал он, доставая из кармана пиджака пачку «Медного всадника». Одну сигарету он протянул мне, другую взял сам, поднеся к кончику пламя бензиновой «зиппы».

Курить я не хотел. Это занятие у меня сопрягалось с проблемами, нервическими судорогами, плохим настроением и одиночеством.

Но сигарету всё же взял и вдохнул горьковатый, и даже приятный по морозу дым. В горле запершило.

— Не вздумайте кашлять, — будто угадав мой порыв, просипел Алекс.

Одеты мы были не для улицы. На мне были всё та же клетчатая ковбойка и джинсы, на Алексе — пиджак, белая рубашка и брюки с тёмным лампасом.

Через пару минут меня начало трясти — особенно пробирало, когда ветер, завывая меж прутьев чугунной решетки, толкал в лицо мокрой колючей ладонью.

И я уже было совсем собирался возмутиться, как вдруг, кинув взгляд на площадку рядом с баками, забыл и о холоде, и о странном моём знакомом, и о сигарете в пальцах.

Сначала я решил, что это бомж. Хочет поживиться чем-нибудь, пока мусорщики не опустошили бачки. Но двигался он — оно — слишком бесшумно, слишком изящно для представителя уличного дна. Ноги существа лишь слегка касались земли, как если бы оно передвигалось на цыпочках. Осанка была странная, нечеловечья, а сбоку от подола рваного плаща высовывался длинный, одетый в стальную чешую, хвост…

Я вскрикнул. Всё остальное — и необычная походка и стать — можно было как-нибудь объяснить. Но к хвосту, подвижный кончик которого словно бы жил своей жизнью, я готов не был.