"Фантастика 2025-87". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Капба Евгений Адгурович - Страница 1369

— Да, ваше величество, я вам верен — спокойно лгал я.

— Ложь! — закричал Павел. — Кругом ложь! Вам нужно место канцлера, я это уже понял. И вы идете к этому, как тот бык, упираясь рогами. Не можете вы уже без места теплого.

Да, я лгал. Для меня Россия — это не Павел. Он — средство, инструмент, но Отечество — это нечто большее, как тот айсберг, когда на поверхности система управления, экономика, культура и люди. Но большая часть, того, что не видно, что нельзя объяснить, ибо это уже на уровне чувств и метафизики — это не люди, это не система, это… Любовь. Да! Кто-нибудь может конкретно сказать, что такое любовь? Нет, как нельзя сказать, что такое Родина, для человека, который ее любит. Он может быть разных политических взглядов, даже веры, хотя последнее очень важно в современном мне мире, но будет готов умереть за Отечество, убить за него.

Вот что я ощущал — я готов был убить Павла, если бы понял, что с ним России не по пути. Но, что же за выверт мироздания, когда наследник и второй сын кажутся еще большим злом⁉ Хочется выбрать добро, а приходится измерять уровень зла… Жаль, но в жизни не бывает святости, именно поэтому в святость верят и почитают, это недостижимо, это идеально.

Но я выбрал… Это Павел Петрович. Вот только, многое, очень многое, зависит именно от этого разговора. Свое мнение я могу изменить.

— Нет, ваше величество, осмелюсь возразить вам, у меня много теплых мест. Мне не нужно быть канцлером. Я послужить России могу и на ином поприще. Первый пароход — русский, он мой; первый паровоз — в Луганске, он так же русский, и вновь — мой. А еще оптический телеграф, револьверы, бездымный порох, унитарный патрон, — перечислял я свои успехи на поприще изобретательства.

— Унитарный патрон? Порох… Какой? Вы сказали бездымный? — я добился цели и несколько отвлек императора от негативных эмоций. — Нет и все же, вы обязаны ответить мне, обер-гофмаршал. Хотели стать канцлером?

Жаль, но я был почти уверен, что разговор временно повернет в сторону обсуждения военных новинок. Такой поворот мог несколько расположить императора к конструктивному диалогу. Но Павел вернул тему.

— Да, я хотел бы стать канцлером. Это больше возможностей, чтобы быть полезным вам, ваше величество, и Отечеству. Считаю, что плох, ваше величество, тот солдат, что не носит в своем ранце маршальский жезл, — отвечал я. — Большой чин дает больше возможностей для того, чтобы что-то менять. Но каждый чин, любая должность, если все делать по чести, может изменить мир к лучшему.

— Я знаком с вашим творчеством, господин Сперанский, и не настроен к образности и иносказанию. Надо же? Солдат с маршальским жезлом… Это может родиться только в вашей голове галломана У вас есть еще что-то? — видя, что я не реагирую, Павел указал на дверь. — Прошу на выход.!

Я не дернулся. Тогда Павел подошел к двери и попробовал ее открыть, не вышло, он подошел к окну и посмотрел на набережную, там пока ничего интересного не было. Между тем, оконные рамы не открывались. Пусть пробует, но я предусмотрел и такой вариант, что император рискнет выпрыгнуть со второго этажа.

— Как это понимать? — медленно, вновь заводясь, спросил государь.

— Нам нужно поговорить. У нас для этого несколько часов, а дальше будет поздно, — решительно сказал я.

— И вы не боитесь того, что уже сегодня будет подписан указ о вашей высылке? — удивленно спросил Павел, а после с криком добавил. — Немедленно выпустите меня! Сибирь… Нет, палач. Вы станете единственным, кого я казню за свое правление!

— Вот, ваше величество, и ответ на тот вопрос, что вы задали. Я нынче рискую или всем, или многим, но я ДЕЛАЮ, а не говорю. Канцлер? Я не настаиваю. Мне нужно, чтобы вы жили и Россия в своем развитии не откатилась. Мы начинаем проигрывать Европе, прежде всего Англии и Бельгии, — словно окунувшись в омут головой, я говорил бескомпромиссно, даже жестко.

Император отошел от окна, бросил брезгливый взгляд на разбросанные бумаги и разлитые чернила на столике для письма, он был аккуратен в делах и нервничал, когда что-то лежит не на своем месте. После посмотрел на большую кровать с балдахином, около которой я стоял. Ухмыльнулся и сел на другую кровать, которая была скрыта от входа небольшой ширмой. Именно здесь, вопреки ожиданиям многих, предпочитал спать русский самодержец, на маленьком, невзрачном, ложе.

Павел сел на край своей малой походной кровати и пристально меня рассматривал, как будто видел в первый раз. Я не отводил свой взгляд. Он боялся… Нет не меня, почему-то Павел Петрович ведет себя даже более спокойно, чем я ожидал. Я опасался того, что придется применять силу, чтобы убеждать императора сделать то, что должно, согласиться на то, что нужно.

А теперь, запертый, в одной компании со мной он не боялся, он будто укрылся от всего мира, успокаивался, как будто уже избежал заговора и предотвратил свое убийство. Конечно, император не думает, что его убьют, он, наверняка, уверен, что Пален все решит. Генерал-губернатор обещал, он обласкан милостью монарха, возвысился, может быть, более всех остальных, этого должно хватить для верности. Наверное, за закрытыми дверьми, в моем присутствии со своими страхами бороться легче.

— Ваше величество, не бойтесь, я могу защитить вас, я к этому долго готовился, — сказал я.

Настало время откровений.

— Я боюсь? Как смеете вы называть меня трусом? — не так, чтобы решительно, спросил император.

— Вы не трус. Вы очень смелый человек, ваше величество. Вы тут, ждете, когда вас придут убивать. Почему? Что стоит вам прийти к преображенцам, измайловцам, спросить их, они пойдут за вами, не за ними, — говорил я, присаживаясь на большую кровать. — В этих полках не все офицеры готовы придавать, среди них есть и ваши, гатчинцы. Офицерство ценит смелость и ваш приход к ним, да еще с подарками… Они просто не посмеют, это будет таким уроном чести, если после подобного шага императора против вас измышлять дурное…

Павел не отреагировал на такую дерзость, коей было сидение в его присутствии. Хотя, дерзости, и так было с избытком, на виселицу потянуть может.

— Все же они придут меня убивать? — дрожащим голосом спросил Павел.

— Да. Хотите расскажу, как может быть, как будет, если ничего не предпринять? — спросил я.

— Хочу! Граф Безбородко, когда рекомендовал, просил за вас, уговаривал, чтобы именно вы стали канцлером, называл одним из ваших добродетельных качеств то, что бы предвидите будущее. Именно так. Безбородко считает вас оракулом в нашем Отечестве. Ну или играет с моими склонностями верить в предвиденье. Всем же известно, что я верю в предсказания. Так не медлите же, рассказывайте мне, как умрет русский император! — говорил, уставший бояться человек, выкрикивая последние фразы на разрыв голосовых связок.

Да, Павел — падкий на мистицизм, даже слишком, как для нормального человека, тем более, верующего. И он меня выслушает, ему очень интересно узнать, прочувствовать свою гибель. Он жалеет себя.

И я дал спектакль, сыграл, может быть, самую важную в своих двух жизнях роль. Короткую, но, надеюсь, что яркую.

— Охраны не будет. Вы заметили, что сегодня сменили караулы? Почему на караулы заступил Третий батальон Семеновского полка? Где верные вам преображенцы? Так вот… — украдкой, почти шепотом, говорил я, начиная театрально рассказывать все то, что знал из послезнания.

Вот Аргамаков проводит через посты пьяных заговорщиков, часть из которых где-то теряется по дороге. Этот деятель имеет право доклада императору, чем и пользуется. Аргамаков ведет группу Беннегсена, в которой самые яркие заговорщики, но есть другие офицеры, которые пьяные вышли из расположения Преображенского полка, их более тридцати, а еще весь дворец постепенно берется под контроль заговорщиков.

Вот они беспрепятственно подходят к спальне, на входе их встречают только два лакея, может еще двое гусар, из тех, что и сейчас там стоят. Один из гусаров пытается вразумить заговорщиков, но получает удар по голове. Они врываются в спальню, а он, император…