Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ) - Стивенсон Нил Таун - Страница 1993

Амальтею теперь тоже окружали фермы, крепившиеся прямо к железоникелевой поверхности посредством кронштейнов, приваренных или прикрученных к ней роботами Дины. Из этой мешанины торчал вперед хоботок, на котором располагался пучок радаров и антенн связи. Ближайшие капли — числом семь, соединенные в шестиугольную структуру — держались примерно в километре впереди: на таком расстоянии струи горячего газа при запусках их двигателей не должны были повредить антенны. Другие гептады, как назывались структуры из семи капель, располагались еще дальше вперед, примерно с тем же интервалом. В какой-то момент пунктир истончался, гептады сменялись триадами — треугольниками из трех капель, а еще дальше следовали одиночки.

Подобное истончение наблюдалось и позади «Иззи», хотя расстояние до первой гептады в силу угрозы, которую представляли маршевые двигатели станции, было побольше. Каркасы триад и гептад были устроены по принципу «Лего», позволяя соединять капли между собой без особых хлопот; сквозь фермы шли хомячьи трубы, так что люди и материалы из пристыкованной капли могли легко перемещаться в другие капли на том же каркасе. Рядом также плавали переходники, позволяющие стыковку нос к носу, но оказалось, что они не столь полезны, как каркасы триад и гептад.

Ближе к концу цепочки нередко попадались бола. Каждый из них вращался вокруг своего центра тяжести — точки соединения двух тросов, — двигаясь при этом по той же орбите, что «Иззи» и остальные капли. Впрочем, сейчас бола-стыковки проводили в основном для тренировок. До Белых Небес оставалось всего около трех недель. Столько времени каппи могли прожить и при нулевой тяжести. Бола и искусственное тяготение, близкое к земному, предназначались в долговременном масштабе людям, которые будут жить в каплях всю жизнь, так что им потребуется сила тяжести, чтобы укреплять и сохранять кости, зрение и другие функции тела, страдающие от невесомости.

Облачный Ковчег проходил полный цикл смены дня и ночи каждые девяносто три минуты. Время в космосе не было привязано ни к чему конкретному, и МКС давно уже жила по времени Гринвича, известному также как «универсальное», в качестве разумного компромисса между Хьюстоном и Байконуром. Облачный Ковчег унаследовал эту схему, поэтому День 700 начался ровно в полночь согласно Королевской обсерватории в Гринвиче, или в А+1.355.0 по часам Облака. Около трети его обитателей проснулись в этот момент, чтобы приступить к шестнадцатичасовой смене. Остальные проснутся в А+1.335.8, или «точка-8», и в «точка-16». Такая система гарантировала, что в любой момент бодрствует около двух третей населения. Бодрствующий человек потребляет больше кислорода и выделяет больше тепла, чем спящий, поэтому пиковые нагрузки на системы жизнеобеспечения станут меньше, и, соответственно, Облачный Ковчег будет способен принять больше людей, если их циклы бодрствования и сна распределены равномерно. Триады оказались столь популярны именно потому, что каждая капля могла жить по одной из этих трех смен, выключая свет и соблюдая тишину согласно собственному расписанию. В гептадах в принципе использовалась та же схема — в любой момент две капли находились в режиме сна, а одна, в середине каркаса, несла «круглосуточное дежурство».

Дюб попросил себе и получил третью смену, так что он жил в режиме примерно того же часового пояса, что Амелия, Генри и Гедли на западном побережье США. Вчера он проснулся в точка-16, то есть в Лондоне было четыре часа дня, а в Пасадене — восемь утра. Поэтому, когда пробило А+1.355.0 и началась первая смена нынешних суток, он уже был на ногах восемь часов и чувствовал, что неплохо бы вздремнуть. Однако он знал, что в результате уснуть в точка-8 будет трудней, поэтому решил, как обычно, перетоптаться.

Обнаружив, что мозги соображают недостаточно хорошо, чтобы разобраться в последних пришедших из Калтеха данных по продолжающемуся экспоненциальному разрушению лунных обломков, он отправился в «спортзал», то есть в модуль, где находились несколько тренажеров. Чтобы занимающиеся в невесомости с них не улетали, тренажеры оборудовались поясными ремнями и стропами, которые тянули человека «вниз», прижимая его к ленте тренажера: так он получал шанс дать реальную нагрузку ногам. Предполагалось, что это нужно костям и мышцам. Амелия каждый раз спрашивала в мейлах, упражнялся ли он сегодня, и Дюбу было приятно ее порадовать, отвечая «да».

Через несколько минут, проведенных Дюбом на тренажере, к нему присоединилась Луиза Сотер, которая была в первой смене и только что проснулась. Она предпочитала «побегать» с самого утра, так что они встречались здесь уже не впервые. К стенам цилиндрического модуля крепилось шесть тренажеров; ноги занимающихся были направлены «наружу», а головы, соответственно, к центру модуля, словно спицы в колесе, оказываясь довольно близко, так что было совсем несложно поддерживать разговор. Для общительных экстравертов наподобие Дюба и Луизы это было замечательно; те, кто предпочитал уединение, обычно надевали наушники и не отрывали взгляда от книги или планшета.

— Ты был в Венесуэле, когда собирал каппи? — спросила Луиза.

То, как она подчеркнула слово «был», означало, что Венесуэла является совершенно очевидной темой для беседы — такой, о которой мало-мальски информированный человек просто не может не заговорить с утра пораньше. Дюб понятия не имел, почему. В последнее время он часто слышал в разговорах упоминание Куру — космодрома во Французской Гвиане, откуда европейцы, а иногда и русские, запускали тяжелые ракеты. За два года он сделался одним из самых важных мест запуска капель и грузов. У Дюба имелось смутное чувство, что там что-то происходит и это — повод для беспокойства.

Однако мысли его были направлены совсем в другую сторону — на Персиковую Косточку и ее богатых железом «потомков». Их все еще можно было разглядеть сквозь густеющую тучу каменных обломков. Когда начнутся Белые Небеса, они полностью исчезнут в облаке пыли и на какое-то время скроются от Дюба. Так что он наблюдал ПК1, ПК2 и ПК3, пока их еще было видно, максимально точно фиксировал орбитальные параметры, делал снимки в высоком разрешении. Любопытней всех была ПК3. Она представляла собой затвердевший железный шар, по составу похожий на Амальтею. Диаметром шар был около пятидесяти километров. С одной его стороны имелась расщелина размером примерно в Большой каньон, очевидно, сформировавшаяся при столкновении, вырвавшем кусок коры, пока шар еще не совсем застыл. Дюб назвал ПК3 Расщелиной.

— Дюб? Ты меня слушаешь? — потребовала Луиза. — Я уже думала переключиться на «Дюб! Дюб! Вызывает Земля!».

— Извини, — встрепенулся Дюб. Он все это время грезил наяву, думая о трещине на боку Расщелины, пытаясь представить себе, как она выглядит изнутри. — Что ты там спрашивала?

— Венесуэла, — повторила Луиза. — У тебя была туда вылазка за живым товаром?

— Нет, — ответил Дюб. — Самое близкое — Уругвай. Не сказать чтобы совсем рядом. И к тому моменту я уже здорово вымотался.

— Отчего ты вымотался?

Эта Луиза!

— Слишком много вылазок? — продолжала она уточнять. — То есть это было физическое истощение? Или скорее эмоциональное, а то и даже духовное?

— Просто вымотался, — повторил он. — Это нелегкое дело. Забирать молодежь — причем самых лучших — у родителей.

— Но ты же делал это из благих побуждений, так?

— Луиза, к чему ты сейчас клонишь?

— Тебе известно, что сейчас происходит у побережья Куру? — ответила она вопросом на вопрос.

— Нет, — отрезал он.

— Считаешь, что давно съехал?

— Я каждый день на связи с семьей. Помимо этого? Да, Луиза, я уже съехал с Земли. Милое место. Приятные люди. Но я должен заниматься тем, что будет дальше.

— Как и все мы, — кивнула Луиза. — Но нельзя не признать, что происходящее в эти последние три недели на Старой Земле может отразиться и здесь, на Новой.

— Да что там, наконец, такое творится?

— Судя по всему, ни один из семидесяти пяти венесуэльцев, выбранных при Жребии, так до сих пор и не в космосе, — ответила Луиза.