Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ) - Стивенсон Нил Таун - Страница 1867

Инаки из остальных групп были в настоящих стлах, задрапированных парадным способом. Это единственное, что их объединяло. У каждой группы были совершенно свои тюрбаны, шляпы, колпаки, обувь, поддёвки и наддёвки, даже украшения. Очевидно, Эдхар находился на аскетическом краю спектра. Аскетичнее нас, наверное, были только долисты и фраа в набедренниках.

После того как закончилось торжественное вступление, вышел примас и произнёс короткую речь. Было слышно, как в тёмных нефах за экранами люди вздыхают и ёрзают. Я рискнул взглянуть на себя и увидел грязные босые ноги, стлу, завязанную самым примитивным способом (фасон «Только что с постели»), красные рубцы и желтовато-зелёные синяки. Просто хрестоматийный дикарь.

Одна из делегаций — самая многочисленная и пышно одетая — выступила вперёд и запела. У них были достаточно мощные голоса, чтобы без усилия вытянуть шестиголосную полифонию. Как мило, подумал я. Потом следующая группа исполнила монодическое песнопение в тональностях, которых я никогда прежде не слышал. Тут третья группа начала вытаскивать из-за пазухи шпаргалки, и до меня наконец дошло. Я пережил то, что бывает только в самых садистских кошмарах: почувствовал себя в западне. Каждая группа должна что-нибудь спеть. Я — группа. Из одного человека! Чего я не мог, так это стыдливо замахать руками и сказать: «Ой нет, увольте». Никто на конценте не счёл бы такое поведение милым и забавным.

Всё не так страшно, убеждал я себя. Ничего исключительного от меня не ждут. Пою я вполне прилично. Если бы мне в руки сунули ноты и сказали: «Давай», я бы спел с листа. Сложность заключалась в выборе. Другие группы наверняка подготовились за несколько недель: выбрали песнопения, которые что-то расскажут о них самих, о концентах, откуда они прибыли, о музыкальных концепциях, разработанных, чтобы возвеличить наиболее дорогие им идеи. Музыкальное наследие концента светителя Эдхара ничем не уступало традициям более крупных концентов — за него я не боялся. Однако большая делегация эдхарцев уже прошла инбрас. Арсибальт с Тулией наверняка взяли дело в свои руки и организовали выступление, скреплённое сейсмическим рокотом фраа Джада, о котором члены конвокса до сих пор говорят на своих мессалах. Так что мог исполнить я? Гармония и полифония исключались. Замахиваться на что-нибудь очень сложное явно не стоило, чтобы не выставить себя на посмешище. Я совершенно точно не мог поразить всех исключительным мастерством. Вообще солистов, настолько искусных, чтобы их хотелось слушать больше минуты-двух, очень мало. Достаточно спеть что-нибудь короткое и вернуться на место.

Однако мне не хотелось просто отбубнить ученический стишок, хотя и его бы вполне хватило. Потому что — и я прекрасно понимаю, как глупо это прозвучит, — я желал произвести впечатление на Алу. Джезри был прав: я не увижу её, пока она не примет решения. Однако она наверняка в соборе и поневоле должна меня услышать. Старый урок из тех, что мы разучивали в Эдхаре, мог бы разбудить в её груди ностальгическое чувство, однако меня не устраивал такой надёжный и скучный путь. Джезри побывал в космосе. Но и я пережил приключения, узнал много нового, приобрёл качества, о которых она пока ничего не знает. Есть ли способ выразить это мелодией?

Возможно. Орифеняне разработали систему вычислительного пения, явно восходящую к традиции, которую основатели концента вынесли из Эдхара. В этом смысле она была вполне узнаваема для любого эдхарца. Система позволяла совершать операции над набором данных путём многократного преобразования исходной последовательности нот. Преобразования, основанные на теории клеточных автоматов, осуществлялись непосредственно в процессе пения. Систему эту придумали после Второго разорения инаки, оставшиеся без вычислительных машин. В некоторых концентах она угасла или превратилась во что-то другое, но в Эдхаре всегда практиковалась всерьёз. Мы учили её как своего рода детскую музыкальную игру. А вот в Орифене к ней прибегали для решения задач — вернее, одной задачи, сути которой я так и не понял. То, что получалось, звучало очень хорошо — результат выходил куда более музыкальный, чем в эдхарской версии, которая годилась для вычислений, но отнюдь не радовала слух. За время, проведённое в Орифене, я более или менее ознакомился с этой системой. Один мотив оказался особенно привязчивым: он крутился у меня в голове во время перелёта в Тредегар и карантина. Я подумал, что, если исполнить его вслух, он, возможно, отвяжется.

Едва эта мысль пришла мне в голову, все сомнения отпали сами собой. Наступил мой черёд, я вышел и запел — легко и спокойно, поскольку не задумывался, правильно ли поступаю.

Когда я понял, что, возможно, допустил оплошность, было уже поздно. Ибо после первых же фраз по одному из секторов аудитории прокатился удивлённый гул. Негромкий, но явственно узнаваемый. Я невольно поглядел в ту сторону и едва не сбился, потому что понял: гул идёт из нефа тысячелетников.

И тут я повёл себя, как провинившийся фид, — украдкой покосился на иерархов. Все они смотрели на меня. Бо́льшая часть — равнодушно. Однако некоторые наклонились друг к другу и перешёптывались. Среди них я узнал своего старого приятеля — инквизитора Варакса.

Одно по-своему утешало — что бы я ни наделал, какой бы муравейник ни разворошил, деваться было некуда. Бо́льшая часть аудитории не заметила в моём выступлении ничего странного, и я сосредоточился на том, чтобы чисто довести его до конца. Правда, сбоку от меня происходило какое-то движение. Я скосил глаза и увидел, что инаки в набедренных повязках, до сей минуты никак не реагировавшие на актал, смешали ряды и тянут шеи, чтобы лучше меня видеть.

Я допел. Теперь слушатели должны были из вежливости выдержать паузу. Однако тысячелетники по-прежнему гудели. Я вроде бы даже слышал обрывки музыкальных фраз. За другими экранами некоторые фраа и сууры обсуждали моё выступление. Соседи на них шикали.

Фраа в набедренниках, выступив вперёд, тоже исполнили вычислительное песнопение. Оно было построено на ладах, совершенно непохожих на наши, поэтому звучало исключительно странно. Не верилось, что голосовые связки вообще могут производить такие звуки. Однако я чувствовал, что само вычисление очень походит на моё. В заключение пузатый спел коду. Если я правильно понял, в ней утверждалось, что это лишь последняя фаза вычислений, идущих в их конценте беспрерывно последние тридцать шесть веков.

Последними выступили матарриты, представители крайне редкого для матического мира явления — ордена, члены которого верят в Бога. Они вели свою историю от центенариев, остолетившихся в первые века после Реконструкции. Все матарриты были полностью закутаны в стлы, так что оставалась лишь щёлочка для глаз. Они исполнили скорбное песнопение — насколько я понял, плач о том, что их вырвали из родного концента, и предупреждение (если мы ещё нуждались в предупреждениях), что они не задержатся с нами и на минуту сверх необходимого. Пели матарриты хорошо, но мне в их выступлении не понравились заунывность и некоторая грубость.

Выступления делегаций были предпоследней частью инбраса. Хотя я тогда не вполне это понимал, нас ещё раньше, в самом начале актала, вычеркнули из списка странников и официально приняли на конвокс. Мы возобновили свои обеты, и в наши матики отослали чудного вида документы, написанные от руки на телячьей коже, с извещением, что мы прибыли. Песнопения были нашим первым символическим вкладом в работу конвокса. Теперь оставалось только дождаться, пока остальные — тысячи инаков за экранами — встанут и пением выразят свою радость от встречи. Во время последнего стиха иерархи вереницей двинулись в унарский неф. Мы потянулись за ними в прежней последовательности. Я замыкал шествие. Мы (по крайней мере символически) прошли через дневные ворота и гостевой неф как миряне, а теперь, вновь став инаками, вступали в матик. Когда последний из иерархов прошёл через дверь в экране, пение начало терять стройность, а к тому времени, как я шагнул через порог, оставив позади пустой алтарь, мелодию заглушили шарканье и говор устремившихся к выходу инаков.