Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ) - Стивенсон Нил Таун - Страница 1795

— Ита не рассказывают инспектрисе всё, что знают. Трестане пришлось бы сидеть у них сутками, чтобы выслушать столько информации. Значит, ита решают, что сообщать ей, а что нет.

Слова Лио открывали простор для целой кучи интересных сценариев, и чтобы их обдумать, требовалось время. Я не хотел и дальше стоять с открытым ртом, поэтому нагнулся за лопатой. Всё равно бы острее она уже не стала. Я огляделся, высматривая куст звёздоцвета, который можно порубить. Потенциальная жертва сыскалась довольно скоро. Я шагнул к ней, Лио — за мной.

— Это очень большая ответственность для ита. — Я поднял лопату и обрушил её на корни звёздоцвета. Несколько побегов упали на землю. Мне даже полегчало.

— Положим, они не глупее тебя, — сказал Лио. — Да сам подумай! Они кормятся тем, что управляют сложными синтаксическими аппаратами. Они создали авосеть. Уж им-то известно, что знание — сила. Применяя стратегию и тактику в отношении того, что говорить, они могут добиться чего хотят.

Я вырубил квадратный ярд звёздоцвета, пока обдумывал его слова.

— Ты хочешь сказать, что существует целый неизвестный нам мир отношений между ита и иерархами.

— Должен существовать. Иначе они не были бы людьми, — ответил Лио.

И тут он применил гипотрохийную трансквестиацию: сменил тему — неявно подразумевая, что обсуждение закрыто: он выиграл, а я проиграл.

— Итак, возвращаясь к моему вопросу: подаёт ли тебе Самманн какие-нибудь знаки? Или хотя бы он знает, что его изображение записывается. Он как-нибудь это показывает?

Лио бросил камень, которым точил лопату, в реку.

Правильный ответ на гипотрохийную трансквестиацию: «Эй, погоди! Мы ещё не договорили!», но вопрос Лио был таким интересным, что я не стал возмущаться.

— Не знаю, — сказал я и потом целую минуту с наслаждением рубил звёздоцвет. — Но мне надоело мерить транспортиром куски торта, а на что смотреть дальше, я не знаю. Так что попробую проверить.

После этого я неделю не мог попасть в подвал. Концент готовился праздновать равноденствие, и я репетировал песнопения. Война сорняков достигла той стадии, когда требовалось сделать хотя бы одну зарисовку. Мне надо было засаживать свой клуст. Если я оказывался свободен, во владении Шуфа кто-нибудь был. Оно явно входило в моду!

— Бойся своих желаний, — посетовал как-то Арсибальт. Я помогал ему нести рамки для ульев в столярную мастерскую. — Я приглашал всех во владение — теперь люди приходят, и я не могу там работать!

— Я тоже.

— А теперь вот! — Он взял шпатель (на мой взгляд, совершенно для этой работы непригодный) и принялся рассеянно ковырять подгнившее дерево в углу рамки. — Катастрофа!

— Ты что-нибудь знаешь про работу с деревом? — спросил я.

— Нет, — признался он.

— А про метатеорические труды фраа Пафлагона?

— Про них кое-что знаю, — сказал Арсибальт. — Более того, я уверен, что Ороло старался нас к ним направить.

— Как?

— Помнишь последний диалог с ним?

— Про розовых нервногазопукающих драконов. Конечно.

Арсибальт скривился:

— Надо будет придумать более достойное название, прежде чем мы увековечим его в чернилах. Так или иначе, я уверен, что Ороло убеждал нас задуматься над некоторыми идеями, важными для его наставника.

— Если так, странно, что он не упомянул Пафлагона, — заметил я. — Разговор про последние труды светителя Эвенедрика заходил, а вот…

— Одно из другого вытекает. Со временем мы неизбежно должны были набрести на Пафлагона.

— Ты — наверное, — сказал я. — А о чём он пишет?

Вопрос был совершенно естественный, однако Арсибальт мялся.

— О том, за что проциане нас ненавидят.

— Типа Гилеина теорического мира? — спросил я.

— Так бы они это назвали, чтобы уличить нас в наивности. Однако со времён Протеса концепция ГТМ развилась в более сложную метатеорику. Взгляды Пафлагона по сравнению с классическим протесизмом — всё равно что современная теория групп по сравнению со счётом на пальцах.

— Но по-прежнему с ним связаны?

— Разумеется.

— Мне просто вспомнился мой разговор с инквизитором.

— Вараксом?

— Его интерес к теме… — начал я.

— Поправка: его интерес к тому, интересует ли нас эта тема.

— Да, верно. Не лишнее ли это свидетельство в пользу существования гипотетического влиятельного фида сууры Акулой?

— Думаю, нам следует осторожнее строить догадки насчет ГВФСА, пока суура Тулия не подтвердила, что такое лицо есть, — сказал Арсибальт. — Иначе мы нагородим гипотез, которые не выдержат проверку весами.

— Можешь ли ты, не вываливая на меня все свои знания, объяснить, что в трудах Пафлагона могло показаться для мирянина практически применимым?

— Да, — сказал он. — Если ты починишь мне рамки.

— Ты слышал про ускорители?

— Конечно, — отвечал я. — Установки эпохи Праксиса. Гигантские и дорогущие. На них проверяли теории об элементарных частицах и силах.

— Да, — сказал Арсибальт. — То, что нельзя проверить, не теорика, а метатеорика. Область философии. Так что, если принять этот взгляд, границу между теорикой и философией определяет наше экспериментальное оборудование.

— Хм. Держу пари, философ бы тебе за такие слова в глотку вцепился. У тебя получается, что философия — просто плохая теорика.

— Некоторые так и считают, — согласился Арсибальт. — Но они говорят не о философии, как определили бы её философы, а о том, что делают теоры, когда заканчиваются возможности их оборудования. Они доводят философов до белого каления, называя это философией или метатеорикой.

— О чём ты?

— Ну, они пускаются в рассуждения о том, какой будет следующая теория. Развивают её и пытаются вывести проверяемые следствия. В конце эпохи Праксиса такая проверка подразумевала строительство всё более гигантских и дорогих ускорителей.

— А потом случились Ужасные события.

— Да, и теоры лишились своих дорогостоящих игрушек, — сказал Арсибальт. — Но неясно, вправду ли это что-нибудь изменило. Ещё раньше самые большие установки были на грани того, что можно построить на Арбе за вообразимые деньги.

— Я и не знал. Мне всегда казалось, что количество денег не ограничено.

— Может быть, — сказал Арсибальт, — но почти все они идут на порнографию, сладкую воду и войну. На ускорители остаётся самая малость.

— Значит, поворот к космографии мог бы произойти и без Реконструкции.

— Он начался в самом конце эпохи Праксиса, — сказал Арсибальт, — когда теоры смирились с мыслью, что необходимые установки на их веку уже не построят.

— Так что им осталось только обратить взгляды в космос.

— Да, — сказал Арсибальт. — И со временем мы получаем таких, как фраа Пафлагон.

— Каких? Совмещающих теорику с философией?

Арсибальт задумался.

— Я пытаюсь уважить твою просьбу не заваливать тебя Пафлагоном, — объяснил он и, поймав мой взгляд, добавил: — Но это усложняет мне задачу.

— Услуга за услугу, — заметил я, показывая пилу, которой как раз орудовал.

— Пафлагон — и, видимо, Ороло — наследники таких, как Эвенедрик.

— Теоров, обратившихся к философии, когда теорика остановилась.

— Замедлилась, — поправил меня Арсибальт, — в ожидании результатов из мест вроде Бунжо.

Концент светителя Бунжо выстроили рядом с заброшенной соляной шахтой, уходящей на две мили в глубину. Тамошние милленарии посменно сидят в полной тьме перед кристаллическими детекторами элементарных частиц, дожидаясь вспышек. Каждую тысячу лет они публикуют свои результаты. После первого тысячелетия они с уверенностью сообщили о трёх вспышках, но с тех пор не зафиксировали ни одной.

— А тем временем теоры забавлялись с идеями, которые люди вроде Эвенедрика придумали, дойдя до границ теорики?

— Да, — сказал Арсибальт. — Таких идей к Реконструкции была целая куча, всё сплошь вариации на тему поликосмизма.

— Идеи, что наш космос не единственный.