Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ) - Стивенсон Нил Таун - Страница 1793

— Время. — Джезри упёрся взглядом в стол, как будто там показывали спиль про Ороло. — Он отмечает время. Через девяносто минут видит, что та же птичка снова пролетела над полюсом.

(Птичками называл спутники Лио — этого армейского жаргона он набрался из книжек, — и теперь мы все пользовались его словцом.)

— Увлекательнейшее занятие — всё равно что за часовой стрелкой наблюдать!

— Не забывай, что птичка не одна, — напомнил Джезри.

— Забудешь тут! Я полдня на них пялился!

Но Джезри начал развивать мысль и ему было не до моих жалоб:

— Вряд ли все они летают на одной высоте. У тех, чья орбита выше, период обращения больше. Не девяносто минут, а девяносто одна или девяносто три. Засекая время, фраа Ороло мог после достаточно длительных наблюдений составить своего рода…

— Перепись, — сказал я. — Каталог всех птичек.

— И тогда, в случае какой-то аномалии, он мог сразу её отметить. Но до того, как составлена такая, как ты говоришь, перепись…

— Он работал в полном мраке, в прямом и переносном смысле, — сказал я. — Он видел птичку над полюсом, но не знал, что это за птичка и есть ли в ней что-нибудь необычное.

— Значит, мы должны повторить его путь, — сказал Джезри. — Твоя первая задача — составить перепись.

— Мне это куда проще, чем Ороло, — сказал я. — На табуле видно, что некоторые сектора шире. Это следы спутников на более высоких орбитах.

— Когда ты как следует присмотришься к картинкам, ты научишься вычленять аномалии по внешнему виду, — заметил Джезри.

Легко ему было говорить — делать-то предстояло мне!

В последние минуты разговора Джезри явно заскучал. Он скользил взглядом по трапезной, словно надеялся отыскать там что-нибудь поинтереснее фраа Эразмаса. Теперь он вновь перенёс внимание на меня и объявил:

— Новая тема.

— Разрешаю. Назови тему, — отвечал я.

Если Джезри и понял, что я над ним прикалываюсь, то не подал виду.

— Фраа Пафлагон.

— Столетник, которого призвали.

— Да.

— Наставник Ороло.

— Да. Весы говорят, что его призвание и неприятности, в которые угодил Ороло, связаны.

— Звучит разумно, — признал я. — Я вроде как принимал это за допущение.

— Обычно мы не можем узнать, чем занимается центенарий, — по крайней мере до следующего столетнего аперта. Однако перед тем, как уйти в верхний лабиринт, двадцать два года назад, Пафлагон написал труд, который попал в мир во время десятилетнего аперта 3670 года. Десять лет спустя и потом ещё раз, несколько месяцев назад, наша библиотека получила обычные деценальные поступления. Я прочесал их в поисках ссылок на работу Пафлагона.

— Какой-то уж очень окольный путь, — заметил я. — Притом что все труды Пафлагона у нас тут, под рукой.

— Да. Но я искал другое, — сказал Джезри. — Меня больше интересует, кто обратил внимание на Пафлагона. Кто прочёл его труды, написанные до 3670-го, и заинтересовался им как мыслителем. Потому что…

— Потому что кто-то в секулярном мире, — подхватил я, — очевидно, сказал: «Пафлагон-то нам и нужен! Давайте-ка его сюда!»

— Вот именно.

— И что ты нарыл?

— Сейчас объясню, — сказал Джезри. — Получается, что у Пафлагона было в каком-то смысле два основных дела.

— Как работа и самоделье?

— Можно сказать, что его самодельем была философия. Метатеорика. Проциане, вероятно, сочли бы это своего рода религией. С одной стороны, он — серьёзный космограф, занимается примерно тем же, чем Ороло. А в свободное время обдумывает и записывает глубокие идеи. И снаружи это заметили.

— Что за идеи?

— Я не хотел бы пока в это углубляться, — сказал Джезри.

— Ну, знаешь!..

Джезри успокаивающе поднял руку.

— Сам прочти! Я сейчас о другом. Я пытаюсь вычислить, кто его выбрал и почему. Космографов много, верно?

— Да.

— И если его призвали из-за космографии, возникает вопрос…

— Почему именно его?

— Да. А вот метатеорическими вопросами, которые он разбирает, почти никто не занимался.

— Я вижу, к чему ты клонишь. Весы говорят, что его призвали из-за них — не из-за космографии.

— Да, — сказал Джезри. — В любом случае, судя по тому, что мы получали в 3680-м и 3690-м, мало кто обращал внимание на метатеорические труды Пафлагона. Однако есть одна суура в Барито, большая поклонница Пафлагона. Её зовут Акулоа. Она написала две книги о его работах.

— Десятилетница или…

— Нет. Унарианка. Тридцать четыре года кряду.

Значит, она преподаёт. Других причин оставаться столько в унарском матике нет.

— Новоэвенедриканка. — Джезри угадал мой следующий вопрос раньше, чем я успел его задать.

— Я почти ничего не знаю про этот орден.

— Ну, помнишь, Ороло нам рассказывал, что светитель Эвенедрик на склоне лет работал в двух направлениях?

— Вообще-то, про него упомянул Арсибальт, но…

Джезри пожал плечами, отметая мою поправку как несущественную.

— Новоэвенедриканцы интересуются как раз этими темами.

— Думаешь, суура Акулоа и ткнула пальцем в Пафлагона?

— Ни в коем разе. Она преподаватель философии, однолетка…

— Да, но в одном из концентов Большой тройки!

— Вот и я о том, — проговорил Джезри с лёгким раздражением. — Многие влиятельные миряне перед началом карьеры провели несколько лет в матиках Большой тройки.

— Ты думаешь, что лет десять — пятнадцать назад у этой сууры был фид, который потом заделался бонзой. Акулоа рассказывала ему, как велик и мудр фраа Пафлагон. А затем произошло некое событие…

Джезри кивнул и закончил:

— Заставившее экс-фида воскликнуть: «Сию минуту подать сюда фраа Пафлагона!»

— Но что за событие?

Джезри пожал плечами.

— В том-то и вопрос.

— Может быть, мы найдём ответ, если покопаемся в трудах фраа Пафлагона?

— Мысль верная, — отвечал Джезри, — но её трудно осуществить, пока Арсибальт использует их в качестве семафора.

Я целую минуту соображал, прежде чем до меня дошло.

— Стопка книг у него на окне…

Джезри кивнул.

— Арсибальт перетащил во владение Шуфа всё когда-либо написанное фраа Пафлагоном.

Я рассмеялся.

— А как насчёт сууры Акулой?

— Тулия читает её работы, — ответил Джезри. — Пытается выяснить, учился ли у неё кто-нибудь из нынешних бонз.

Сидя под землёй, я и не подозревал, что происходит наверху. Теперь, узнав от Джезри, как упорно трудятся мои фраа и сууры, я взялся за табулу с удвоенной силой. На ней были записаны семнадцать ясных ночей. Я уже более или менее навострился, и на то, чтобы получить суммарное изображение за конкретную ночь, у меня уходило примерно полчаса. Ещё полчаса требовалось, чтобы транспортиром измерить углы между линиями. Как и предсказывал Джезри, у некоторых птичек углы были чуть больше, что соответствовало более высоким орбитам, но для конкретного спутника угол оставался постоянным на каждом витке, каждую ночь. В принципе для переписи хватило бы и одной ночи, но я сделал измерения по всем семнадцати, просто для порядка и потому что, честно говоря, не знал, куда двигаться дальше. За один раз я мог обработать ночь или две, но возможность попасть в склеп выдавалась не каждый день.