Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ) - Стивенсон Нил Таун - Страница 1582

— Тебе тоже следовало бы сейчас откланяться, — сказал я, вернувшись, Буну. — Черт, ты же теперь герой и вообще прогремел на всю страну. Сможешь оправдаться, рассказать свою историю.

— Я об этом подумывал, — признался Бун.

— Так не стесняйся. Я без тебя обойдусь.

— Ага, но так интереснее.

— Как знаешь. — Это удобное выраженьице я подцепил у Барта.

— Я еще с тобой потусуюсь, посмотрю, как все обернется.

— Как знаешь.

В надежде очистить прямую кишку, я закинул в рот новую горсть слабительных. Похоже, они оказывали желаемое действие, так как тошнота и спазмы понемногу отпускали. Может, скоро удастся сократить потребление таблеток и затолкать в себя биг-мак или еще что-нибудь. Или, если мы доберемся до Хоа, немного вареного риса.

К Кельвину мы вернулись почти через двенадцать часов после первого, полночного визита. Поскольку было светло, мы позвонили во входную дверь, у которой нас ждало семейное приветствие по полной программе: собаки тыкались носами нам в пах, дети показывали новые игрушки, жена Кельвина, Шарлотта, принесла большие стаканы клюкволина. Все дети бегали голышом или в памперсах, и вскоре я к ним присоединился, так как Шарлотта не пустила меня в комнату в грязных джинсах. Мне удалось отвоевать лишь разноцветные трусы и футболку. Буну пришлось расстаться с носками и рубашкой. Все это отправилось в стиральную машину, а мы, полуголые, спустились в подвал.

Сестра Шарлотты обставила кабинет Кельвина наверху в точности так, как он хотел: эргономичная мебель, пара дополнительных колонок, подсоединенных к главной стереосистеме, кофеварка, стенные панели в теплых тонах. Он проводил тут примерно час в неделю — за написанием писем матери и сведением семейного бюджета. А после сто часов в неделю проводил в сыром, темном и захламленном подвале. Тут был верстак в углу, где он мастерил всякую всячину. Бильярдный стол посередине, за которым он отдыхал. У одной стены — старый бетонный чан для белья, который он использовал под писсуар. Две стены он завесил от пола до потолка старыми грифельными досками, которые купил на блошином рынке. Только так он и мог думать: стоя у грифельной доски. Иногда из-под мелка выходили долгие цепочки уравнений, иногда — блоки компьютерных программ. Сегодня тут было огромное количество пяти— и шестиугольников. Кельвин явно занялся органической химией и рисовал множество полициклических молекул. Вероятно, прикидывал энергетический баланс трансгенных бактерий.

— Уже сдались? — не оборачиваясь, спросил он. Ради разнообразия у меня был для него сюрприз.

— Нет. Мы его нашли.

— Правда? И как он?

— С головой не все ладно, но в сознании. Не знаю точно, какое обвинение ему предъявят.

— Вот уж точно, — согласился Бун. — Покушение на убийство на него никак не повесить.

Кельвин с минуту глядел на нас молча, потом решил не засорять себе мозги нашими объяснениями.

— У меня есть кое-какие идеи, — сказал он, кивая на грифельные доски.

— Валяй.

— Во-первых, вы новости слышали?

— Кто бы говорил? — парировал я. — Ты про Плеши знаешь?

— Черт, да мы эти новости делали! — сказал Бун.

— Нет, я про бостонские новости.

Взяв с бильярдного стола развернутую «Геральд», он показал нам полнополосный заголовок:

Ниже была фотография упитанного белого мужика без рубашки, но с обильной сыпью хлоракне.

— Значит, про бактерию уже известно, — сказал я.

— Не совсем, — поправил меня Кельвин. — О ней многие знают, но тут, — он кивнул на «Геральд», — ничего не говорится. А что до «Глоуб», то сам знаешь, что там публикуют: сплошь сумасбродные спекуляции. Все считают, это просто выброс токсичных отходов.

— Тогда почему тут сказано про уничтожение всего живого?

— Чтобы повысить тираж. Если прочтешь статью, поймешь, что цитата вырвана из контекста. Профессор МТИ сказал, мол, отходы способны уничтожить все живое в Бостонской гавани, в которую попала большая их часть.

— Это же здорово, — вмешался Бун. — Как для нас, так просто прекрасно. Не придется умолять журналистов об этом писать. Они и так уже все раструбили.

— И верно, рано или поздно эта история выйдет наружу, — согласился Кельвин.

— Разоблачение тут не главное, — возразил я. — Катастрофа еще только начинается. Вот о чем надо волноваться. Газетами бактерию не убьешь.

— Так тут об этом речь? — переспросил Бун. — Как нам ее убить, Кельвин?

— Преобразующая хлор бактерия — облигатный анаэроб, — начал Кельвин и для Буна пояснил: — Она жизнеспособна только в лишенной кислорода среде.

— Это невозможно, — возразил я. — Кислород растворен в воде. Она не выживет.

— Вот именно. Поэтому они сварганили не просто одну бактерию. Они вывели сразу две. Вторая — аэроб: чтобы выжить, ей нужен воздух. Ее метаболизм ничего не нарушает, просто потребляет большие объемы кислорода и создает локально ограниченную, бедную кислородом среду, в которой может существовать ее пожирающий соль напарник. А этот напарник-убийца — паразит на аэробе. Или симбиот, или еще что-нибудь… ненавижу биологию.

— Послушайте, я тут не специалист, — сказал Бун, — но любой эколог знает, что в воде не всегда есть свободный кислород. Верно? Загрязненная вода, да и вообще любая, в которой имеется неразложившийся мусор и нечистоты, воздуха не содержит.

— Верно, — согласился Кельвин. — Потому что разлагающие их организмы уже использовали весь воздух. Чем больше в воде выбросов, тем выше Биохимический Спрос на Кислород, тем меньше уровень кислорода в этой среде. Когда Дольмечер и компания создали свою бактерию, они симулировали для нее среду океана. Скорее всего поместили ее в… скажем, в аквариум с насыщенной кислородом морской водой. В этой среде симбиоз функционировал прекрасно. Но им и в голову не пришло, что их парочка окажется в среде, где вообще нет воздуха. Вероятно, они не собирались использовать ее бесконтрольно, на непереработанных отходах — а если и собирались, то про БСК не подумали. И даже если они поняли, с какой проблемой столкнулись, это не имело значения, потому что администрация прибрала бактерии к рукам еще до того, как их успели протестировать в подобных условиях. Бактерии выпустили в гавань.

— В гавань, где в воде мало кислорода, потому что там сплошные отходы, — подхватил я.

— А Спектэкл-айленд сам по себе сжирает уйму кислорода, — вставил Бун.

Кельвин кивнул.

— А значит, в самых худших участках гавани аэробы мертвы. Им нечем дышать. Но вот вредоносные анаэробные бактерии, те, которые нас беспокоят, чувствуют себя прекрасно, ведь теперь аэробы им не нужны — в данной ситуации потребность в симбиозе отпадает. Но если в их среду ввести большой объем кислорода, они умрут.

— То есть если насытить кислородом зараженные места гавани, бактериям не жить? — переспросил Бун.

— И как ты предлагаешь насытить им целые участки дна? Сбросить чертову прорву пузырьков для аквариумов? — поинтересовался я.

Я устал, был взвинчен и вообще готов полезть на стену. Кельвин же воспринимал происходящее совершенно спокойно.

— Озон. Его используют на предприятиях по очистке воды. Погрузить его на корабли. Опустить шланги с подачей озона на дно гавани. Спускать озон через канализацию. «ЭООС» такое не по плечу, это — большая природоохранная акция, но ее можно провернуть. Пару недель от гавани будет нести как из выгребной ямы, но когда все кончится, бактерии исчезнут.

Мы насладились мгновением золотой тишины, которую прервал Бун:

— Выходит, мы тут мало что можем сделать?

Кельвин пожал плечами.

— Вам и не надо. В данном случае правительственная машина и впрямь на что-то годится.

Переглянувшись, мы с Буном рассмеялись.

— Бюрократы даже с очисткой канализационных вод справиться не могут, Кельвин, — сказал Бун.

— Пару дней назад я позвонил в Центр эпидемиологического контроля в Атланте, — спокойно парировал Кельвин. — Сделал это сразу после ухода Дольмечера. Я связался с одним из тамошних следователей. Он уже слышал про вспышку хлоракне в наших местах. В местных больницах тоже обратили на нее внимание, особенно в Центральной бостонской. Поэтому я объяснил ему про трансгенную бактерию.