"Фантастика 2025-80". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Ледова Анна - Страница 1904

Но Артур был Мерлином, вот в чём фокус. Древним колдуном, Артуром-Зигфридом Медичи, Мерлином Первым, основателем Колдовского Квадриптиха, творцом Белой Башни, сыном короля-звездочёта и волшебницы из легендарной полумифической страны, величайшим и первым. С Артура начался в своё время мир, в котором Фигаро родился, вырос и жил. И если в этом мире и были колдуны сильнее, то уж наверняка не было никого, кто был бы умнее древнего мудреца, склочника и изобретателя. Даже Лудо из Локсли, живой бог, что мог бы при желании прихлопнуть Мерлина одним движением мысли, был не более чем творением Артура, экспериментом, результатом работы живого и всё ещё гениального ума.

Но теперь появился некто, кто, очевидно, был умнеесамогоМерлина. И мироздание пошатнулось от удара по самым его основам. Во всяком случае, мироздание Фигаро так точно.

Дверь – простая тяжёлая дверь, обитая железом – была расположена невероятно неудобно и странно: лестница как бы резко спотыкалась, проваливаясь на одну ступеньку вниз (это чтобы наверняка разбить себе голову, подумал следователь), и заканчивалась коротким коридорчиком, который тут же словно бы стукался лбом о двери в мансарду (а это, видимо, для того, чтобы сломать шею). К тому же в этом каменном мешке (назвать это «коридором» у Фигаро не повернулся бы язык) было темно, как в погребе.

Чертыхнувшись, следователь зажёг неяркий колдовской огонёк – позади, чуть выше затылка, чтобы не ослепить себя самого. Не то чтобы он всерьёз рассчитывал вот прямо сейчас драться, но всё же, всё же...

«...заклятья, пули – не важно. Первой целью станет ваш «светлячок», поэтому вешайте его выше головы, чуть в стороне и всегда позади, чтобы свет не мешал целиться вам самим...»

Фигаро поморщился, почесал нос, и, замерев, прислушался. Из-за двери доносились приглушённые голоса – именно голоса, во множественном числе. Если городской голова и находился за этими дверями, то он явно был не один.

Проверив висящие «на пальцах» заклятья, следователь прошептал простенькую формулу, и звуки, доносящиеся из-за двери, словно бы загустели, став звонче, точно говорящие находились в конце длинной водосточной трубы.

- ...а я тебе говорю, не мог ты с ним видеться. Не осталось то... х-х-хи-и-ик!.. после деда призрака-то. Прабабка да, прабабка до сих пор тут живёт... Или не живёт... хрен пойми, как про призраков правильно сказать... Кранц, как про призраков говорят? «Живёт» или как-то иначе?

- Говорят – «обитает». Ещё используют слово «присутствие» – тоже вполне себе термин. Две бубны и Чёрт.

- Жирно, однако. Да только ж у Крейна бубны нет, поэтому я, пожалуй, подсуну сюда ещё вот эту пару...

На двери не было защитных заклятий, однако с обратной стороны её удерживал надёжный засов. Это, понятно, были шалости: Фигаро сквозным кинетиком сдвинул засов в сторону и, решительно распахнув дверь, шагнул через порог, сделав Очень Страшное Следовательское Лицо.

- Вечер добрый, господа!

Он хотел добавить ещё что-нибудь вроде «как сидится?» и «доброго здравия», но не сумел. Более того: даже «господа» Фигаро произнёс с шипящим придыханием, точно подавившись словом, как несвежей куриной ножкой.

Во-первых, в мансарде было натоплено, и натоплено крепко: сюда приволокли две пузатые печи-буржуйки и целую гору дров. Разница температур была такой, что следователь удивился, как у него не полопались сосуды в носу.

Во-вторых, в мансарде воняло. Некогда вполне нормальные запахи: запах еды, спиртного и человеческих тел скисли на жаре, свернулись, протухли, и превратились в откровенно мерзкий смрад, ударивший Фигаро, словно кулак в лицо.

И, наконец, в-третьих, картина, представшая перед следователем, была из ряда вон странная. Странная и жалкая, настолько жалкая, что Фигаро, волей-неволей, опустил руки, на которых нетерпеливо гудели приготовленные заранее заклятья.

Сама по себе мансарда, похоже, долго время использовалась как чердак: сюда годами стаскивали старую мебель и утварь, не подлежавшую более восстановлению. Среди гор, составленных из старых колченогих столов, кресел с выстрелившими пружинами и беззубо распахнувших свои дверцы шкафов Фигаро увидел пару птичьих клеток, древний немецкий керогаз, несколько рулонов пожелтевших от времени и сырости обоев, а также довольно гадостный портрет плюгавого господина с рыжими усами. Остальная часть мансарды (а она, как понял следователь, была весьма обширна) тонула во мраке.

Пятно света, которое Фигаро заприметил ещё с улицы, из окна, создавали вышеупомянутые печи-буржуйки и большая керосиновая лампа – не «летучая мышь», а монструозная конструкция от «Фродо и СынЪ» с «вечным фитилём» и пламегасителем срабатывающим, если лампу случайно переворачивали. В своё время эти светильники были очень популярны. Фигаро в те прекрасные времена было года три.

Лампа стояла на импровизированном столе: кто-то притащил к окну большой платяной шкаф и перевернул его дверцами вниз. Справедливости ради стоило отметить, что стол получился отменный: широкий, ровный и уж явно покрепче того картонно-фанерного хлама, что делали жулики из «Кампрад и Ко». На столе лежали карты – три колоды – две шестигранные кости, доска с колышками и блокнот с ручкой – всё, что требовалось для игры в «Чёрта». Ещё на «столе» стояло несколько бутылок коньяка «Фафт» разной степени наполненности, гранёные стаканы залапанные до такой степени, что они казались отлитыми из матового стекла, а также бессчётное количество жестянок с тушёнкой «Консервного завода братьев Горн» (самая лучшее консервированное мясо, которое можно было купить в Королевстве за деньги). Из одной банки торчал консервный нож, из стоящей с ней по соседству – ложка.

А за столом-шкафом сидели четверо.

Точнее, сидели только трое; четвёртый – необъятных размеров толстяк в расстёгнутой бежевой рубахе лежал лицом в тарелке (к счастью, пустой) и тихонько похрапывал. По сверкающей лысине, тяжёлым золотым часам на ручном ремешке и, разумеется, очень характерному телосложению Фигаро признал городского судью Коваля – весельчака и балагура. Он был известен тем, что за всю свою жизнь не вынес ни одного смертного приговора; местные бандиты даже говаривали «сходил к Ковалю», имея в виду чью-либо невероятную удачу.

Рядом с судьёй на поставленном на попа ящике сидел городской голова Арчибальд Крейн. Голова жевал размокшую от слюны папиросу, мутным взглядом рассматривая веер карт у себя в руке. Сказать, что Крейн был расхристан, значило ничего не сказать: голова был гол по пояс (что при такой жаре, в общем-то, не удивляло), небрит, и явно пьян в стельку, а его чёрные с проседью волосы превратились в висячие засаленные лохмы, падающие на лоб неровным частоколом блестящих в керосиновом свете сталагмитов. Росту в Крейне было, без малого, семь футов, так что на фоне остальных (и особенно Фигаро) голова выглядел гигантом. К тому же, он был весьма мускулист. Следователь подумал, что в свои семьдесят Крейн без труда уделал бы в рукопашном бою парочку дюжих жандармов. Правда, мышцы, по большей части, скрывались под складками жира, так что городской голова выглядел как старый бегемот: несколько тонн вальяжной лени, которые не глядя снесут на своём пути всё что угодно. Кстати, неизменные сапоги с золотыми шпорами тоже были на Крейне.

Совсем рядом с головой на старом пыльном кресле без ножек, и сосредоточенно изучал карты в руке дородный мужчина в белом кителе. Начальник управления городской жандармерии Хорт (Фигаро никогда не мог запомнить его имя) был именно что «дюжим жандармом»: крепким, потянутым человеком средних лет с военной выправкой, могучими усищами и не менее могучими бакенбардами. Но в плане комплекции до Крейна ему всё равно было далеко; на фоне городского головы главжандарм смотрелся как цверкшнауцер рядом с волкодавом. Зато китель жандарма всё ещё сохранял свою девственную белизну, да и выглядел Хорт самым трезвым из всей компании.

Во всяком случае, из её мужской части. Потому что немного левее главжандарма сидела женщина.