"Фантастика 2025-80". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Ледова Анна - Страница 1426

А на узкой аллее, пересекающей кладбище, повернувшись лицами друг к другу, стояли двое: мальчик лет десяти и старик.

Старика следователь узнал сразу: несмотря на то, что Вивальди в этом странном месте выглядел лет на девяносто, черты его лица почти не изменились. Только глаза запутались в частой сети морщин, да белоснежная борода опустилась чуть ли не до земли. На псионике была пожелтевшая от времени рубаха с воротником на шворке-завязке и латанные-перелатанные штаны, заскорузлые от морской соли. В руке Вивальди, улыбаясь, сжимал тяжелую острогу. Фигаро, наконец, понял, кого напомнил ему псионик: Вивальди в точности походил на Старого Рыбака — духа морских глубин, заменявшего в преданиях народов Северного моря приносящего подарки Морозного Деда.

Зато мальчишка почти ничем не напоминал второго псионика — Арчибальда, хотя, разумеется, не мог быть никем иным. Черные, набриолиненные волосы, зачесанные набок, черный костюмчик, черная сорочка, черный галстук — мальчишку-Арчибальда словно одели для похорон богатой тетушки. И жуткая гримаса на лице — смесь ярости и искренней детской обиды в пропорциях один к одному — перемешать, но не взбалтывать.

Арчибальд атаковал первым. Детские руки взлетели над головой, затанцевали, сплетая тяжелый воздух жестяными кружевами; взревел ветер, поднимая воротничок аккуратно выглаженного костюмчика, сдувая с надгробных плит пожухлые цветы и огарки поминальных свечей. Воздух сгустился, собрался над головой старика-Вивальди в тяжелую черную кувалду и рухнул вниз.

Вивальди засмеялся. Так рокочет прибой в прибрежных скалах, когда надвигающийся шторм бросает водяные валы на каменные бастионы, орошая пеной твердыни берегов. Псионик поднял острогу и описал ею над головой круг.

Тень, уже готовая раздавить внезапно постаревшего псионика, разлетелась в клочья, враз утратив всю свою кажущуюся материальность. Вивальди снова захохотал, и резко выбросив вперед руки, направил острогу на Арчибальда.

Но тот, как оказалось, был вовсе не лыком шит. Ослепительная сфера голубого пламени, сорвавшаяся с острия остроги, вдребезги разлетелась о стену непроницаемой черноты, которая от удара не разорвалась, а разъехалась, подобно театральному занавесу, выплескивая на Вивальди поток ледяного ветра. Псионик заблокировал удар рукоятью своего орудия, но Фигаро видел, что это далось ему большой кровью: лицо Вивальди исказила гримаса боли, а в бороде заискрились кристаллики льда.

А мальчишка-Арчибальд уже шел в атаку: детское лицо треснуло, разлетелось осколками фарфоровой маски, и наружу из иллюзорной оболочки потекла живая, стонущая чернота, не имеющая формы, но чем-то напоминающая два крыла огромной птицы, застилающие низкий небосвод. Следователя тут же затошнило. Фигаро, наконец, понял, что происходит: его сознание, «на лету» превращающее битву двух псиоников во что-то, более-менее приемлемое для восприятия, стало давать сбои.

«Вивальди… Я вижу его так, потому что чувствую его силу… Древнюю силу, огромную силу, но лишенную зла. Отстраненную, как цунами или торнадо. А этот Арчибальд… У него серьезные проблемы с психикой. И сейчас я вижу проекцию его безумия в свою собственную голову. Силы небесные — спасите и помилуйте!»

…Детский костюм черной тряпкой упал на землю. Исчез мальчик с блестящими от бриолина волосами, осталась только титаническая воронка рыдающей тьмы, вырывающая из земли кресты, надгробия, режущая землю, выдергивающая из-под поросших травой холмиков рассыпающиеся в гнилую щепу гробы, плавящая небо, всасывающая в себя весь этот на скорую руку сляпанный мирок. Реальность загрохотала и выплюнула шипящим эхом:

«С-с-с-сдаеш-ш-ш-шся?»

Вивальди усмехнулся в усы. Почесал затылок. И сказал:

— А хрен тебе.

Острога описала в воздухе полукруг и ударила древком в землю.

А затем Вивальди начал расти.

О нет, это вовсе не значит, что он вдруг раздулся в неуклюжего гиганта, как это умеют делать мастера-колдуны, освоившие базовое заклятье «Пространственной конвертации». Просто в голове у следователя повернулась некая умственная линза, и вдруг стало ясно, что мир вокруг на самом деле очень маленький — не больше чем те пейзажи из цветных камушков, что заключают в стеклянные шары с игрушечными блестками «снега», а Вивальди — очень большой. Настолько большой, что весь местный универсум по сравнению с ним не больше бильярдного шара.

Вот только Арчибальд, к тому времени уже полностью превратившийся в воронку абсолютной тьмы, он него не отставал.

Они встали друг напротив друга: темнота и шторм, размахнулись и ударили. Ударили так, что мир — и этот, очередной, куда менее очевидный его слой — не выдержал вновь, разлетевшись на куски.

Фигаро почувствовал, что падает.

Падать было скучно.

Как говорил личный шут его превосходительства рейхсканцлера Гейгера III, «…шутка, сказанная дважды, превращается в навоз». Фигаро мог бы полностью согласится с всемирно известным комиком, бардом, астрономом и философом, который даже после смерти не расстался со своим колпаком с бубенцами — падать ему уже осточертело.

На сей раз он рушился в глубокий темный колодец бескачественного пространства, над которым вспыхивали зарницы и грохотали громы отдаленного сражения — там бились два псионика. Но сюда, до следователя долетали лишь отголоски, чему он был безмерно рад. Фигаро чувствовал себя глубоководной рыбой: пройдись по равнине океана самое страшное цунами — он бы его не заметил.

Зато падать было комфортно. Дна у колодца, судя по всему, не было, что следователя также вполне устраивало. Можно было расслабиться и ни о чем не думать, позволив силе притяжения или тому, что заменяло ее в этом, вне всякого сомнения, временном мире, тащить свое сознание в бездну с действительно большой буквы «Б», что Фигаро, не без удовольствия, и проделывал.

«Фигаро!»

Голос, казалось, раздавался со всех сторон сразу, будто на стенах колодца, в который рушился следователь, вдруг появились колдовские усилители от самурайского «Дома Трех Звезд». Говорил, конечно же, Вивальди — следователь сразу узнал его голос, несмотря на то, что здесь псионик, разумеется, просто думал, не открывая рта.

Следователь притворился, будто не слышит.

«ФИГАРО!!!»

На этот раз сила зова была такой, что у следователя заболела голова. А как только она заболела, то сразу стало ясно, что она, эта самая голова, у него имеется. Как, в общем, и остальное тело тоже, поскольку голове нужно из чего-то торчать. А обладая телом спокойно падать куда-либо уже было нельзя: дремучий инстинкт заставлял мышцы сжиматься в страхе перед скорым ударом — того, что удара не будет, телу было не объяснить.

«Вивальди? Чего Вам надо?»

«Извините, что мешаю расслабляться», — дрожащая полупрозрачная фигура Вивальди замаячила в сумраке перед Фигаро. «Но у меня к Вам срочное дело».

«А Вам, разве, не надо сейчас убивать этого Арчибальда? Или у вас перерыв на кофе?»

«Я этим и занимаюсь. Просто приостановил время. Это мой мир, в конце концов, в нем я хозяин. Вечность, секунда — какая разница?»

«Ваша?» — следователь, наконец, забеспокоился. «То есть…»

«Да. Этот псих Арчибальд теснит меня на всех фронтах. Мне нужна помощь, Фигаро. Ваша помощь».

«Помощь?! Но я не псионик, Вивальди! Чем я могу Вам помочь в Вашей же голове?!»

«Можете, Фигаро. Еще как можете. На Вас все еще действует эта дрянь, которую Вы принимали перед нашей беседой».

«Нет, не действует…»

«Действует, Фигаро. Еще как действует. Я не могу даже считать верхний слой Ваших мыслей, не говоря уже о каком-то там контроле».

«Хм… Тогда почему… Почему я вижу весь этот психоделический бред?»

«Потому что эта штуковина… препарат или что оно там такое… Как говаривал мой двоюродный брат, она „расширяет сознание“. Сам он был путешественник и „расширялся“ мексиканскими кактусами… Но мы отвлекаемся. Помогите мне, Фигаро. Иначе…»

«Иначе — что?»

«Иначе мне каюк». — Силуэт Вивальди издал что-то, похожее на вздох.