"Фантастика 2025-80". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Ледова Анна - Страница 1401

Смотритель хмыкнул: ругаться не было причин. Прохор занят делом, Грыдля, судя по тому, что печка топится, сейчас жарит куриные крылышки и глушит свекольный самогон. Все были заняты делом и для «караула» не было никакого повода.

Борн немного постоял, раздумывая, не накинуть ли ему теплый кожух и решил этого не делать. Проваливаясь в свежие сугробы, он подошел к Прохору и сказал:

— А знаете ли Вы, Прохор, что Коллегия недавно написала в очередной «Ворожбе и Жизни»? Оказывается, если высокие слои воздуха нагреть колдовством, — ну, навроде как на керогазе, — то можно менять погоду над целыми странами! Отправить, например, тучи с дождем в Халифат или нагнать на Рейх суховей. Я, вот, думаю: может, это колдуны тренируются? — Он кивнул на небо и выплюнул попавшую в рот снежинку.

Прохор отнесся к новостям метафизики философски. Он снял рукавицу, громко высморкался в снег и пожал плечами:

— А что, пусть их. Мы им дождь, они нам курагу. А Рейх ты никакими суховеями не возьмешь, потому как они там все — помесь черта с рельсой, и ничегошеньки им не сделается.

Спорить с Прохором о политике было бессмысленно; механик невероятно тонко чувствовал политические тенденции, каждый раз подвергая их крайне точному и структурированному анализу. Поэтому смотритель просто кивнул и отправился в тепло, где Грыдля уже доедал остатки предназначенной для буфета курицы. Уже пять лет в станционном меню «Тупичка» первой по списку шла «Курица под острым соусом», но ни разу за это время даже кусочка курицы не было продано. Все, кто решал на свой страх и риск пообедать на станции, и так знали, что единственное блюдо, которое можно купить на «Тупичке» — гренки с чесноком, да еще чай: жидкий и невкусный.

…Без пяти минут четыре Борн уже стоял на перроне. На сердце смотрителя было неспокойно: обычно литерный «А» прибывал минут на десять раньше положенного срока. Без двадцати четыре уже можно было рассмотреть столб дыма над Часовым холмом, а вскоре и сам поезд появлялся на горизонте. Но сегодня холм скрыла белая круговерть, а ветер выл так, что не было слышно даже болтовни пассажиров, уже собравшихся на перроне.

Их было немного: две девицы, кутавшиеся в толстые шубы, бандитского вида мужик в огромной, похожей на папаху, черной шапке, пара жавшихся друг к другу студентов в куцых шинелях и низенький толстячок со старым саквояжем невероятных размеров. Смотритель, не без злорадства, отметил, что одет толстячок, мягко говоря, не по сезону: светлое английское пальто, темно-зеленый котелок, летние брюки и узконосые штиблеты на тонкой подошве. Сам Борн, так и не одевший ничего теплого, к этому времени замерз, как последняя собака и успел порядком перенервничать.

…Когда станционные часы показали пять минут пятого, смотритель услышал хриплый гудок, а через мгновение показалась и черно-зеленая громада паровоза. Борн побежал вдоль рельсов, отчаянно размахивая красным флажком.

Вовремя. Заскрежетали тормоза, паровоз выпустил облако раскаленного пара, засвистел, чихнул и, наконец, остановился. Из кабины появился белый как мел машинист, державшийся за сердце. Смотритель поспешил к нему.

— Черт знает что такое! — машинист едва не валился с ног. — Прошли овраги, вижу — плохо дело. Путей, почитай, что и нету. Сбавил скорость, думаю — да где же станция? Пока Ваш флажок не увидел — не поверил. Ну дела…

Некоторое время они стояли на ветру, обмениваясь короткими фразами, а затем Борн соскочил с подножки и закричал, обращаясь к стоящим на перроне людям:

— Всем внимание! Поезд обратно не пойдет! Из-за погодных условий рейс откладывается на… На некоторое время. Все билеты, купленные ранее, действительны! Действительны билеты, говорю! Да, дамочка, уедете без проблем. Не видите, что ли, какая погода? Шлепнитесь с рельсов и — тю-тю!

На перроне раздалось недовольное бурчание, но никто, особо, не возражал. Только толстячок в пальто плюнул с досады и пробормотал:

— Ну, вот, задержался на пару дней…

Народ постоял, вяло поругался и рванул за станцию — ловить извозчиков. На перрон стали сходить пассажиры литерного «А». Их было немного, всего-то около двух десятков. При этом в дорогом купейном вагоне ехало всего двое: брандмейстер Смок и Алексис Морошка, младший контролер тудымских питейных заведений. Все же прочие, галдя и обсуждая погоду, вывалились из плацкартного, и пестрым клубком покатились на станцию — чаевничать.

Тем временем оба машиниста уже отцепили поезд от вагонов и готовились загнать его на крытую стоянку. Снегопад, превратившийся из белого облака в секущую ледяную стену, окончательно озверел: ветер ревел, как медведь-шатун, а мутное небо, казалось, падает на станцию влажной темно-серой рогожей.

Смотритель вздохнул и побежал под крышу — греться.

…Стемнело рано. К половине шестого ветер слегка поутих, но снег и не думал прекращаться. Метель стонала над бескрайними полями, волоча через мрак свой колкий белый полог, и со стороны свет из окон станции мог бы показаться случайному путнику миражом в снежной пустыне.

Но путников вокруг не было — ни случайных, ни еще каких прочих: надо быть ненормальным, чтобы выйти на улицу в такую погоду. Даже окрестные волки забились глубоко в лесную чащу и там тоскливо ругали судьбу, не в силах перевыть ночной ветер.

Валдис Борн еще раз внимательно пересчитал мешки с углем и бочки с водой «на крайний случай». По всему выходило, что топить станционную печку можно чуть ли не до весны. За свет тоже не стоило опасаться: в погребе еще остались больше ста галлонов отличнейшего лампового масла высокой очистки и еще пара галлонов масла с алхимическим катализатором. Лампа, заправленная такой смесью, светила как электрическая дуга, правда, недолго.

Убедившись, таким образом, в неприступности станции для погодных и прочих катаклизмов, Борн плеснул себе на два пальца самогона, выпил, закусил хрустящей луковицей и вытер усы салфеткой. Грыдля, укрывшись старым кожушком, спал на лавке; в углу Прохор пытался наладить печную заслонку, никак не желавшую становится на пол-оборота.

…Высокий скрипящий звук донесся до чуткого слуха смотрителя, когда стрелки часов показали без пяти минут шесть. Звук доносился с улицы и был до боли знакомым: скрипели вагонные двери.

«Вот ведь раздолбаи!», возмутился Борн. К этому моменту он уже основательно принял на грудь и был не прочь поругаться, но ругать — увы! — было некого: кондуктор, забывший запереть вагон, сейчас наверняка дрыхнет в служебной гостинице, утомленный неравной схваткой с тамошними клопами. Смотритель вздохнул, выругался и, накинув тулуп, вышел в сени, где взял большой железнодорожный фонарь и немаленькую кочергу — на всякий случай. Волков он, все-таки, немного побаивался.

…Проваливаясь в снег чуть ли не по колено, Борн добрался до плацкартного, и поднял фонарь, осматривая вагон. Все было в порядке: окна опущены, двери заперты и подперты деревянными уголками, железные лесенки подняты. Все хорошо, но…

Слева от Борна скрипнула вагонная дверь.

Смотритель повернул голову и обомлел: в двух саженях от него стоял человек.

Лет сорок на вид. Ничем не примечательное лицо, маленькая остроконечная бородка. Длинное и, несомненно, очень дорогое пальто очень аккуратного покроя, черная шляпа с алой лентой, белая сорочка, багровый галстук, белые перчатки. Пальто и брюки тоже были белыми, что делало мужчину похожим на эскимо на палочке. Ветер донес до смотрителя запах французского одеколона и сигары: незнакомец курил, и угольки с «гаваны» тут же улетали в темноту. Рядом в снегу стоял большой белый чемодан с позолоченными замочками.

Было ясно, что этот человек только что вышел из купейного вагона. Удивляло другое: какого ляда он не сделал этого раньше и почему проходимец-кондуктор, задери его хромой козел, не выставил этого франта из вагона? И почему вагон не заперт? «Морду за такое бить надо», хмурясь подумал смотритель, чувствуя как внутри поднимается волна праведного негодования.