Мулен Руж - Ла Мюр Пьер - Страница 18

– Я потерял ее в зале фламандских примитивистов, – вздохнул Анкетен. – Никогда больше не пойду в этот проклятый музей.

Излив таким образом душу перед Анри, он почувствовал себя гораздо лучше. А неделю спустя уже упорно работал над приобщением к прекрасному молоденькой прачки, с которой совсем недавно познакомился на танцах.

Рене Гренье последним из всех преодолел предубеждение перед Анри. Но в конце концов и его холодная сдержанность постепенно переросла в подлинное дружелюбие. Однажды он даже пригласил Анри в свою небольшую двухкомнатную квартирку на улице Фонтен.

– Видишь вон то окно? – Он указал на противоположную стену внутреннего дворика. – Студия Дега! Иногда даже видно, как он курит или читает газету.

Анри в этой компании почувствовал себя своим. Теперь у него появились друзья, самые настоящие друзья!

И вот как-то раз июньским утром профессор Бонна прибыл в мастерскую в на редкость хорошем настроении. Узкое лицо профессора светилось от счастья, когда он объявлял, что из-за большого объема работы не имеет более возможности проводить занятия и вынужден расформировать класс.

– Но вам не стоит унывать, – заверил он ликующих студентов. – Я договорился с коллегой по Академии, профессором Фернаном Кормоном. Он готов предоставить места тем из вас, кто пожелает продолжить учебу.

Студенты бурно радовались внезапной свободе.

На углу бульвара Клиши Франсуа Гози взобрался на фонарный столб и посылал воздушные поцелуи вслед каждой женщине, а Рашу, закинув руки за голову, исполнял танец живота под аккомпанемент восточных мотивов, извлекаемых Луи Анкетеном из гармоники. Рене Гренье как раз пускал шляпу по кругу, когда два усатых жандарма прервали представление на том основании, что оно было непристойно и наносило вред общественной нравственности.

– А еще вы мешаете движению, – добавил один из жандармов, подкручивая ус. – А если все вдруг начнут плясать посреди улицы?

Все закончилось благополучно, и после витиеватых извинений, заверений в патриотизме и приглашения пропустить вместе по стаканчику винца они расстались друзьями.

После веселого застолья у Агостины студенты направились в «Нувель», где в столь ранний час почти не было посетителей. Обезумевшие от счастья и воодушевленные ударившим в голову кьянти, они кричали до хрипоты и лезли целоваться с кассиршей, Косой Терезой, которую, наверное, последний раз целовали родители в далеком детстве. А потом добрели до любимого столика и притихли, не зная, чем бы еще заняться.

И тут Рашу предложил пойти в бордель.

– Черт побери! Гулять так гулять! – выкрикнул он, стукнув кулаком по мраморной столешнице. – Послушайте, я знаю одно местечко неподалеку, где полно хорошеньких девочек. Все как на подбор, просто картинки, голенькие совсем. Так как насчет того, чтобы развлечься? – И тут же добавил: – Вовсе не обязательно ложиться с ними в постель. Мы просто выпьем в женской компании.

– Отличная идея! – икнул Анри. – Идемте!

– Идея-то неплоха, – согласился Гренье. – Но во сколько это обойдется?

– Да, во сколько? – хором подхватили Гози и Анкетен.

Несмотря на бесконечные разговоры о девочках и одержанных победах, студенты все-таки чувствовали подспудное отвращение к продажным женщинам и самим интерьерам из красного плюша, где проститутки занимались своим ремеслом.

– Да какого черта думать о деньгах в такой великий день? Выпивка за мой счет! – взревел Рашу, которого в подпитии всегда тянуло на подвиги.

Так в споре была поставлена точка. Шумной толпой студенты покинули кафе и погрузились в фиакр.

– Эй, кучер! – выкрикнул Рашу. – Вези в «Серого попугая», улица Стэнкерк.

Глава 5

В октябре Анри начал посещать занятия в классе профессора Кормона.

Каждое утро он уходил из квартиры матери и отправлялся на Монмартр, где и находилась мастерская. Не доезжая до здания, он выходил из коляски и шел пешком, опираясь на короткую трость. Ему не хотелось, чтобы соученики видели его с Жозефом, наряженным в неизменную синюю ливрею и высокую шляпу. На тротуаре тем временем уже собирались студенты. Они спорили между собой и курили трубки.

Перекинувшись несколькими фразами с Рашу или кем-нибудь еще из друзей, ровно в девять Анри вместе со всеми преодолевал четыре пролета крутой лестницы и оказывался в студии. Тяжело дыша, переступал порог просторной комнаты, тесно заставленной мольбертами, где уже гудела растопленная чугунная печка. Оставив на вешалке шляпу и плащ, Анри пробирался среди мольбертов к своему складному табурету у самого подиума. Затем, положив трость у ног, он деловито принимался выдавливать краски на палитру, разглядывая очередную Венеру, Диану, Леду – или еще какую-нибудь богиню, ставшую их заданием на неделю.

Гвалт постепенно стихал. Шлумбергер, бравый экс-сержант с усами как у моржа, а ныне смотритель студии, подавал знак натурщице, чтобы та разделась и приняла позу. На следующие три часа Анри превращался в одного из тридцати с лишним студентов. Все они часто поглядывали на натурщицу, теребили себя за бороду, склоняли голову к плечу, рассчитывали пропорции, подправляли мазки, и при этом на их лицах отображались все оттенки мук творчества.

Раз в неделю профессор Фернан Кормон, член Академии изящных искусств, член отборочной комиссии Салона, член Консультативного совета национальных музеев, почетный член многочисленных зарубежных академий, офицер Почетного легиона, автор многочисленных фресок, исполненных по заказу банков и муниципальных учреждений, именитый портретист, кисти которого принадлежали портреты богатых вдов и светских дам, автор бесчисленных и весьма популярных античных сюжетов, зарисовок из жизни гарема и прочей будуарной живописи, наведывался в студию и проверял работы учеников. В дверях он грациозным жестом передавал свой цилиндр, трость с серебряным набалдашником и желтые перчатки Шлумбергеру, который затем помогал хозяину снять роскошную шубу. Оставшись без богатого наряда, академик становился как будто ниже ростом и уже в плечах – этот сутуловатый человек средних лет носил модную визитку, короткие гетры и галстук-эскот.

Осторожно пробираясь среди мольбертов, он что-то вещал мелодичным, хорошо поставленным голосом, активно жестикулируя длинными руками с тонкими наманикюренными пальчиками, время от времени останавливаясь, чтобы поправить работу ученика или сделать дружелюбно-снисходительное замечание.

Из его еженедельных лекций Анри почерпнул, что в основе любого искусства лежит красота, а задача настоящего художника в том, чтобы писать картины, которые радуют глаз. Он также узнал, что грунтовку следовало осторожно наносить на холст, а затем «вылизывать» его с помощью кисти, что фон непременно должен быть черным или темно-коричневым, а композиция картины – основываться на треугольнике.

Но чаще всего ему приходилось слышать, как следует писать женские портреты.

– Женский портрет! – восклицал Кормон, взмахивая рукой. – Если бы вы только знали, друзья мои, сколько такта, понимания и мастерства требуется для его написания!

Как правило, позволить себе собственный портрет могли дамы в летах, и данное обстоятельство требовало от художника особой обходительности и галантности. К счастью, большинство женщин понятия не имели, как они выглядят на самом деле, и питали приятные иллюзии. Будучи весьма и весьма объективными относительно достоинств и недостатков внешности родственников и подруг, они искренне полагали, что уж сами-то выглядят лет на десять – а то и все пятнадцать – младше своего возраста.

– А посему, – с усмешкой продолжал Кормон, – что от вас требуется, так это выяснить заблуждения заказчика относительно самого себя и отобразить их на холсте. Это не так уж и трудно: нужно лишь чуть выправить нос, увеличить глаза, освежить цвет лица, удлинить шею, округлить плечи, утончить пальцы, приподнять грудь, заузить талию, а также убрать все морщины, бородавки и родинки. Особое внимание следует уделить таким вроде бы мелочам, как броши, кольца, ожерелья и алмазные браслеты: от картины должен исходить дух неподражаемой элегантности, богатства и роскоши, и тогда заказчик будет поистине восхищен поразительным сходством. В этом-то кроется секрет признания и финансового успеха.